john5r

Стало ясно, нас обнаружили. И, пожалуй, нас продал радист? Или он случайно влип? После войны дочка Елены Шулеповой рассказывала, что ее мама под секретом рассказала о встрече с Гребнёвыми. Из Ящеры прибыли полицаи и жандармы, организовали облаву. Всех Гребнёвых, оставшихся в Сорочкино, гоняли на допросы. Но они о нас ничего не знали. Выросли в деревне без нас.
Теперь вопрос – что нам делать? Если радист у немцев, из него вытянут все, что можно. Румянцев дружил со всеми радистами нашей школы КРО. Это может провались и остальные группы, которых выбрасывали одновременно с нами. Виктор решил: срочно надо выходить через фронт к нашим. Надо искать выход через фронт. Самая короткая дорога к самой близкой линии фронта – это за новгородской железной дорогой в районе Спасской Полести. Достигли окраины станции Мшинская. В деревне видно движение людей, машин. Обстановка обострялась.

Маленький треугольник шоссе-железная дорога (Ленинград-Луга). Все это просматривается сквозь редкий лесок. Железная дорога рядом – от шоссе всего 300-350 метров. Ясный день. По железной дороге ходят патрули. Снуют дрезины с рабочими под охраной автоматчиков. (В 1978 году я нарисовал маслом наш вынужденный переход ж.-.д. Полотно 40х50 см. под №62.)
Нервы напряжены. Слушаем звуки, шорохи, голоса – сзади, с боков, спереди. Очень боялись испугаться…
Так в ожидании наступила ночь. Движение по железной дороге продолжается. Патрули ходят челночно взад-вперед. Но вот вдали на станции Мшинская погас на семафоре красный глазок и загорелся зеленый. От Ленинграда послышался шум идущего поезда.

Патрули разошлись метров на 100. Поезд пролетел (так нам казалось), подняв тучу песчаной пыли. Мы рывком перескочили через полотно дороги, с трудом преодолели оказавшийся глубоким придорожный ров, заполненный водой. Мокрые по горло. Холодно. Пробежали немного. Остановились и решили раздеться, чтобы отжать одежду. Вероятно, забавно посмотреть со стороны на голых братьев Гребнёвых, освещенных ярким светом Луны, как трое голышей, приплясывая, чтобы согреться, крутят свою одежду, отжимая воду.
Но шутки в сторону. Натянули мокрую одежду. Двинулись в сторону озера Вялье. Над озером деревня – Луги. Ее мы обошли стороной (благо светила Луна). Даже ночью летают немецкие самолеты. Вероятно, здесь «летные ворота» для фашистских самолетов. В таких воздушных воротах фашисты не стреляют по пролетавшим самолетам – это только для своих, которые знают их координаты.
Надо иметь это в виду и сообщить нашим. Сообщить? – но надо еще добраться до наших. Рассвело. Пролеты самолетов не очень часты. Решили форсировать озеро по колыхающемуся ковру многолетнего мха (вероятно, озеро Вялье скоро будет «озелотом», т.е. покроется толстым слоем мха, как одеялом). Останавливаться нельзя. Озеро засосет, можно провалиться. Но все же движемся – ползем с жердинками от изгороди, а где можно, бредем ногами. Вечереет. Над озером поднимается туман. Добрались до впадения в Вялье речки Зверинка, где оказалось, что над речкой тянется холодное туманное покрывало. Пелена тумана течет над руслом речки, хотя она уже вошла в озеро.

С трудом добрались до лесочка на берегу и едва успели скрыться в нем, как над озером пролетело звено немецких самолетов.
На пути еще одна железная дорога – Новгородская. Вышли в район станции Чаща (вернее, полустанка). Около станции мост. Охрана. Пришлось искать местечко для перехода дороги, незаметно. Мы все внимание. Наблюдать и наблюдать. Испуга не ощущалось. Не было времени пугаться: надо было действовать. Вероятно, родство братьев дает уверенность. Страх прячется где-то внутри… еще внутри себя. За дорогой прошла по тропке группа фашистов – вероятно, смена на мост. Решили двинуться. Но стоп! Один из фашистских солдат. Остановился. Возможно, заметил нас. Приглядывается. Но не уверен. Автомат на изготовке. Сошел с тропинки, направился к кустам по направлению почти к нам. Но у нас три пары родных глаз, наганы, гранаты и две винтовки с «бесшумками». Оба брата справились без шума. Документов у фашиста не было – рядовой. Шмайсер забрали. Хозяина оттащили в куст подальше. В дальнейшем бесшумки нам пригодились. Но в ближнем бою пускали в дело наганы. Это прекрасное оружие. Точно бьет. В нагане семь патронов. Мы знали, что шесть можно использовать, но обязательно в цель. Седьмой – погодить! Может пригодиться для себя. Это сейчас показывают в фильмах, как чекисты стреляют из ТТ с двух рук как из пулемета и почему-то не попадают. Это киноработники взяли из гангстерских фильмов США. Разве можно стрелять из пистолета с двух рук. Нет ведь точности стрельбы. А потом, большой расход патронов. А наган этого не разрешает. Разделались с препятствием и ходу. Двинулись к линии фронта. К Спасской Полести. У Виктор еще была карта этого района.
Вошли в густой, с мешаниной лес. Вот на пути изъезженная, разбитая лесная дорога. Что-то остановило нас… и вовремя. Из-за поворота появилась с гудением военная легковая машина (типа «Виллис»). Машина с трудом ползет. Мотор фырчит, стреляет. Пройдя мимо нас, остановилась. Но не из-за нас. Нас не заметили. Шофер вылез из машины, стал копаться в моторе. Охранник с автоматом (знакомый шмайсер) тоже уткнулся, смотрит работу шофера. Мы ждем. В лесу тишина. Вдалеке слышны отдельные взрывы. Время тянется. Но вот из машины вышел надменный фриц офицер. Вероятно, ему понадобилось по нужде. Но офицер в левой руке держит что-то вроде портфеля-папки. Что это такое? Почему? Может быть это связной штабист? Может это вализа, как у дипкурьеров. Решение возникло мгновенно, без слов и команды. «Бесшумка»-винтовка – это хорошая помощница. Надменный офицер и не пикнул. Мы унесли его через дорогу в лес, в сторону предполагаемого фронта. Вероятно, охрана не сразу обнаружила исчезновение их офицера.
Мы были уже сравнительно далеко, как услыхали треск автомата. Но удаляющийся от нас. Наверно, фрицы решили, что, если это сделали партизаны, то она должны уходить в сторону тыла – к отрядам партизан. А в ленинградской области было 13 отрядов (общей численностью 100 000 человек, даже были отряды конников (2500 человек)). Так мы и на этот раз разошлись по-хорошему с фрицами. Погони нет. Времени рассматривать, что лежит в портфеле, тоже нет. Да это дело командира группы, т.е. Виктора.
Шли быстро. Вечер. Ночью немного отдохнули и с рассветом двинулись дальше. Лес стал редеть. Появилось большое пространство, занятое под кладбище. Кладбище особое, незнакомое. В ряд набиты березовые колья, поперек прибита березовая жердь, на перекрестье черная дощечка с фамилией (вероятно) похороненного и так целый лабиринт. В центре высокий шест с поперечной планкой – крест. Людей не видно. Как пересечь кладбище? Идти вдоль крестов, это долго. Могут заметить! Поперек кладбиша – т.е. пролезать под кресты (т.к. ряд кольев соединены одной жердью). Пошли по краю кладбища. На углу землянка, из которой слышна немецкая речь (вероятно, похоронная команда уже нализалась) и звуки губной гармошки. За «спиной» землянки груда винных бутылок с иностранными этикетками (трофейные).
Как быть. Перед нами поляна, «озаглавленная» фанерным щитом с надписью Achtung- Minen! Значит минное поле! А сзади слышен далекий лай собак и стрекот автоматов. Значит взяли след! Сзади эсэсовцы с собаками. Как быть? Нужен выбор и очень скорый. Вспомнили 1919 год… я слышал, как комиссар сказал окруженным белыми петроградским большевикам – наступал Юденич с белоэстонцами. Я запомнил четкое указание: «по научному нельзя, а по большевистски надо! Надо, товарищи. Надо прорваться.» И прорвались. Это-то я четко и вспомнил. Братья со мной согласились. Мы – сыновья петроградского большевика Василия Гребнёва. Это было сказано без пафоса – просто «надо»! Вытащили кол с надписью Achtung minen, спрятали в кустах и пошли.

Оказывается, когда действительно надо, то все видишь по-другому. Мы шли в сентябре, а как нам известно, этот участок немцы заняли в конце июля, августе. Значит, трава над минами, должна быть короче весенней? Кинематография мне помогла видеть освещение солнцем местности. И было заметно, как местами трава была короче, почти четко образовавшимся овалом (чашечкой). И мы пошли друг за другом, нога в ногу, след в след. Это минное поле – между воинских частей фашистов. Значит, надо идти посередине поляны. Лай собак приближался, но и хрип дыхания усиливался, шум в ушах и уже было не до лая собак.
Вот и конец поляны. Впереди лесная дорога. Безлюдье – и вышли опять на щит, который предупреждал (уже с другой стороны) Achtung Minen. Проскочили дорогу и залегли в кустарнике. Даже нету сил идти… Отлежались. Переглянулись. Заулыбались, а на глазах слезы (вероятно, от радости). Бородатые, усатые, а слезы капают. Пошли… по большевистски. Собаки брали след, облава, не видя “Achtung Minen”, не знали, что это минное поле! Мы прошли гуськом метров 300 ,слышим лай собак, но вдруг за нами взрывы. Оказывается, это эсэсовцы, идущие по нашему следу, начали подрываться на собственных минах. Мое сердце прыгало как мяч. Было все-таки приятно, что подрываются фашисты, а мы прошли. Мы пошли спокойнее, и более внимательно могли смотреть на землю, обходя подозрительные лунки в травяном покрове, ведь мины ставили, вероятно, не так давно, и поэтому новая трава не успела сравняться с майской, когда земля начала покрываться травой. Значит мы молодцы, что “Achtung Minen” выкинули в кусты. «Ура» не кричали. Но радовались молча. Все же мы пробирались осторожно. Собачий лай стал глуше. Часть напряжения снизилась. Погоня задержалась, и нам можно, не торопясь, пробираться вперед к нам – к нам ли? Стук сердца трещит. Виктор смотрит на нас и с деланной строгостью командира группы командует спокойно: «вперед, где лес редеет». (А сейчас, когда я иду тропинкой памяти – очень волнуюсь!)
Прошли заросшую мелким кустарником местность. Шли не останавливаясь, остановка – потеря сил. Высокая трава, второй год растет. Вот споткнулись о рельсы. Это узкоколейка. Зачем? Рядом валяются в траве решетчатые деревянные пеналы для макарон (так называют порох палочками в мешках) для тяжелой артиллерии.
Все ясно. Моя работа над фильмом «Бог войны» (артиллерия в бою), которую Воронов не дал мне закончить, помогла расшифровать эту хорошо замаскированную загадку. По этой узкоколейке фашисты перетаскивают блуждающую артиллерию, которую трудно засечь. Значит, линия фронта недалеко. И, действительно, через метров 900-1000 появились эскарпированные стенки и окопы. Это немецкий передний край. Надо остановиться. Ждать ночи. И решать, как сделать бросок домой. Домой ли? Наступила ночь. Конец сентября. «Звезды блещут», как сказано в стихотворении Пушкина. Гнетущая тишина. Такое впечатление, что окопы пустые. И вдруг… Тишину разорвали выстрелы. Темноту осветили ракеты – «фонари» на парашютиках. Мы опешили от неожиданности и эффектной картины. Фашисты боятся темноты. Казалось, что она нас видят и сейчас накроют. Но это продолжалось недолго. Мы поняли, фашисты сидят в блиндажах и ждут артналета с русской стороны. При свете подвешенных на парашютах «фонарей» мы как-то успокоились и по деловому стали осматриваться и ориентироваться для дальнейшего продвижения.
Но вот началась перестрелка. Беспорядочный огонь фашистов и размеренный, неторопливый огонь встречный. Это наши! Теперь мы четко определили, где наш передний край. Обнялись, прижавшись друг к другу. Без лишних слов, без красивых фраз. Проверили оружие. «Наши» гранаты за ремнем на животе. Хоть один из нас должен перейти фронт. Пошли гуськом. Нога в ногу. Прошли по пустующим вражеским окопам. Фрицы (это определили по голосам) сидели в укрытиях. Слышны отрывистые команды. С трудом преодолели эскарпированный берег какой-то речушки. Подошли к проволочному заграждению. При фашистской подсветке обнаружили рогатку в проволочном заграждении. Осторожно перелезли, стараясь не сорваться с рогатки и не запутаться в колючках. Фашисты освещения не жалели. Очень эффектно плыли «фонари» на парашютах. Но нас, вероятно, не заметили, так как в нашу сторону выстрелов не было. Прошли некоторое расстояние – опять рогатка с проволокой. Вероятно, это уже «наше» ограждение. Перелезли. Здесь криков и свистков не слышно. Только четкие автоматные очереди… мы у себя!

Двигались в темноте. На нашей стороне «фонарей» в небе не вешали. А за спиной свет от немецких. У нас только свет звезд.
Кустарник. Редкие деревья, высокая трава. Идем от дерева к дереву. Осторожно обходя каждое дерево и так же след в след. Шли дальше. Темно. Решили переждать до рассвета. Присели. Замерли. Где-то рядом, наверное, в «секрете», застрочил наш пулемет, направление чуток в нашу сторону. Вероятно, услыхали наш проходной шум и треск сучьев.
Прижались к земле. Густая, высокая трава (с прошлого года не кошеная). Запах травы дурманит головы. Кроме усталости, еще и голодны. Ждем. Слышно, как стучит сердце. Но время прошло быстро (так нам показалось). Уже можно различить стволы берез, осин. Осторожно, след в след двинулись дальше, так же вплотную обходя каждое дерево, не отходя от него далеко. Наконец вышли к рокаде «макаронке» (временной военной дороге). Послали Леонида посмотреть – что и где?
Действительно ли мы «у себя»? Возвращается Леонид, не заботясь о тишине и маскировке. Здесь наши! Вон идет солдат в маскхалате и с нашей родной винтовкой. Подтянулись, подбодрились, вышли на дорогу. Солдат заметил – трое черных костюмах. Скинул с плеча винтовку. Ждет. Мы кричим: «товарищ, мы свои!» Солдат поверил. Мы подошли ближе. Нагружать нашим оружием солдата не стоило. Вынули затворы из винтовок, отдали наганы и гранаты («наши» гранаты для себя). И он повел нас в свою часть. Вышли на самом краю занимаемой этой частью передней линии фронта. Солдат заметил, что мы по виду и усталые, и, наверно, голодные. Хотя и не по уставу, но вытащил из кармана шинели пару сухарей и подал нам. Мы с благодарностью взяли и начали хрустеть вкусным солдатским хлебом. Вошли в расположение части. Свободные солдаты глазеют на нас и на храброго конвоира, который ведет сразу троих штатских, да еще в черных бушлатах.

Стрельбы нет. Днем фрицы огня не ведут. Пришли в штабную землянку. Весть о захвате перешедших фронт разнеслась, вероятно, быстро. В землянку набралось народу, старшего командного состава много.
Офицеры с жадностью начали расспрашивать о прифронтовой обстановке. Что перед нами? Мы очень обрадовали командование сообщением, что обнаружили узкоколейку и даже определили возможный калибр по пороховым пеналам. Это блуждающее орудие или батарея много им бед нанесла. А накрыть никак не удавалось. Перекатывать по лесу тяжелое орудие – это нереально. Перед нашей передней линий есть железная дорога. Там иногда слышали шумы, вроде поезда. Наша артиллерия бьет по насыпи. А орудия после артналета опять открывают огонь. Артиллеристам, топографам есть работа. Встретили нас очень дружелюбно. По фамилии и должности одного из офицеров запомнил по обращению «товарищ начальник штаба товарищ Пармский». Эта фамилия запомнилась мне так как недавно, в Ленинграде, я перечитывал «Пармскую обитель» Стендаля и смотрел фильм с Филиппом Жераром. Поэтому фамилия Пармский прочно зафиксировалась в моем мозгу.
Уже после войны, на одном из совещаний в музее Отечественной Войны на набережной Красного Флота я услышал фамилию Пармский. Он также был в активе Ленинградского Совета Общества Охраны памятников истории и культуры. Мы оба обрадовались встрече. И договорились днями встретиться и все былое вспомнить и обсудить. Но я уехал в киноэкспедицию, а через месяц я узнал, что полковник Пармский умер от инфаркта. Обидно, еще одна ниточка оборвалась.
Но вернемся в штаб, где мы вели беседу с командованием. Рассматривали, сличали карты переднего края, тыла немецкой обороны и т.п. Но нашу беседу нарушил представитель СМЕРШа. «Эти люди наши! Мы первые должны снимать их показания». С большим неудовольствием, но спорить со СМЕРШем нельзя. Командиры отдали нас в их руки. Мы двинулись в землянку СМЕРШа с оружием. Принял нас пожилой майор в фуражке, почему-то с синим околышем. Фамилии его я не запомнил.