Мемуары 33. Блокада. Вступление в партию.
Jun. 12th, 2012 12:17 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
john5rПовтор записи от 9 мая. Обновлены и добавлены иллюстрации.
Ленинград в блокаде. Плохо стало с питанием, с водоснабжением (поврежден водопровод). Нет дров. Плохо с электричеством. Во многих квартирах нет стекол. Холод и голод. На это рассчитывал маньяк Гитлер. Но жизнь показала, что мы, русские, советские - люди особого изготовления.
На дрова пошли шкафы и стулья, заборы. В квартирах начали изготовлять буржуйки, а для освещения соорудили коптилки (баночки с соляровым маслом, по принципу лампадки у икон).
Жили, работали, тушили зажигалки. Ловили шпионов-«ракетчиков». Появились карточки на продовольствие и даже на промтовары, карточки в столовые.
В ноябре 1941 года по карточкам стали выдавать хлеб – рабочим 250 грамм, служащим и детям – 125 грамм. Но какой это был хлеб? Что из себя представлял блокадный хлеб.
Ржаной муки – 67 %
Обойной пыли – 9,9%
Жмыхов – 6%
Смётки – 2,5%
Дефектной муки – 3,1%
Целлюлозы – 2%
(целлюлоза – молотая древесина. Масса, идущая на производство бумаги.)
Потом я с помощью фотографии, снятой при помощи вспышки магния, написал маслом картину (№99) размером 40х50 см, где мои дорогие Лида, сын Вова и сестра Нина сидят при свете коптилки. На столе порция черного хлеба, закопченная кастрюлька с кипятком. Я взял тот момент, когда замолк метроном по радио – ждут! что объявят? Сирена – воздушный налет? Или артобстрел? Если артналет, можно сидеть дома. Если сирена – авианалет – все разбегаются на свои посты, кто у ворот, кто на крышу, а кто на дежурство в бомбоубежище.
Нас, киноработников, как и на всех предприятиях Ленинграда, мобилизовали на оборонные работы.
Рыть окопы, эскарпы, ставить надолбы. Иногда нас возвращали с этих работ на фронтовые съемки.
В это время произошло очень важное для меня событие.
Группа киноработников готовили эскарпы под Бабино (Московская ж.д.). Я бригадир, в бригаде 10 человек. Как труженики-муравьи копошатся ленинградцы на большом участке реки.
Хлынул дождь. Все работающие на трассе бросились под свои навесы, где отдыхали и обедали. Ливень разразился невероятный. Жмемся в тесноте своих «жилищ» (навесы и ветви). Вдруг слышим командирские крики и пламенную речь комиссара: «Товарищи ленинградцы! Немцы обходят Лугу. Нам надо успеть построить это оборонительное сооружение. А Вы! Вы убежали… испугались дождя. Я призываю – коммунисты вперед. На работу!» Это для меня, да и для остальных членов моей бригады было как огромный разряд грома.
Коммунисты вперед! – а мы? Мы беспартийные. И мы вперед! На работу! Наша бригада работала самоотверженно.
Приемная комиссия приняла наш участок на отлично. Но «коммунисты вперед»! А мы – не коммунисты. Но советские люди? Значит это еще не все. И группа решила – мы вступаем в партию. Хотя я всю свою жизнь выполнял задания парткомитетов, все партийные поручения в деревне, в институте, на студии. Но оказывается это еще не все. «Коммунисты вперед»! Возвратившись на студию, почти вся бригада подала заявления о приеме в ряды коммунистической партии СССР. Оператор Климов, режиссер Пресняков, киномеханик Волочкова, я и другие.
Нас приняли в кандидаты партии в сентябре 1941 года. Но членом коммунистической партии я стал лишь в феврале 1945 года. Наши руководители студии (партийные, профсоюзные и дирекция) знали, что есть распоряжение: в случае особого положения все секретное сжечь, партийные документы эвакуировать. И пугливые руководители поторопились это сделать, считая, что особый случай есть. Негативы и позитивы интереснейших фильмов сожгли на дворе – аутодафе, как в средние века. Было очень жаль. Но возражать нельзя. Надо выполнять приказ. Фильмы сожгли, а партийные документы отправили в Свердловск. Так мои партийные документы пришли, т.е. приехали из Свердловска только после снятия блокады в 1944 году. И в феврале 1945 года я стал членом коммунистической партии СССР – я мог четко шагнуть вперед по зову «коммунисты вперед!» Но я почему-то считал, что русские люди всегда были коммунистами. Но только не знали, что это так называется. Русские люди всегда были за дружбу народов, всегда против эксплуатации, против угнетателей и буржуев. Это мое убеждение.
Итак, я кандидат в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Меня рекомендовали: старый большевик Ауре-Паулус (гл. инженер), режиссер В.П. Пирожинский, член ВКП(б) с 1919 года и С.В. Кузьмин, режиссер. Я вроде бы повзрослел. Принял на себя большую ответственность уже по-настоящему.
Ленинград в блокаде. Наше положение офицеров флота, руководителей фронтовых групп, было более свободным в очень важном деле – передвижении по городу в любое время. Имел пропуска для хождения в любое время. Это давало возможность свободно ориентироваться в съемочных объектах и еще давало возможность мне (если я был в Ленинграде) чаще заглядывать домой, а иногда, сообщив в штаб студии, что я дома, оставаться ночевать с семьей. Это значит, можно запасти дров, набрать воды, сделать нужный ремонт после бомбежки или артобстрела.
Для таких дел нас и не мобилизовали на фронт. Фронт – сам Ленинград.
Мы и так уезжали, уходили на фронты, работали в боевой обстановке. С той лишь разницей, что после выполнения задания возвращались в Ленинград для проявки и обработки киноматериала будущей кинолетописи.
Снимая разминирование иногда неизвестной мины, снаряда, рисковали вместе с минерами. Но тем самым своим общением морально поддерживали друг друга. Но это надо снять. По нашим фильмам будут учиться другие саперы-минеры и другие специалисты. Пока все проходило удачно Лишь в 1945 году при съемке разминирования в Севастополе я все же немного подорвался. Повредил левое плечо и левое колено. Но через месяц я уже бросил костыли и сдавал фильм на ногах. Разминировать неизвестную громадину трудно – иногда говорили, что «по-научному нельзя, но по большевистски – надо!» В ноябре 1941 года по приказу ПУБалта наша группа: оператор Аркадий Климов, ассистент оператора Еропкин и я поздно ночью вышли в Кронштадт. Двигались ночью. Находились на палубе. Пользуясь темнотой, надо проскочить мимо Петергофа, где уже сидят фашисты. И, конечно, зорко следят за фарватером Ленинград –Кронштадт. Все начеку. Аппаратуру держим на руках на случай съемки или на случай высадки на шлюпку. Наш небольшой караван пришел в Кронштадт со стороны Тарховки. Прошли благополучно. Утром сразу включились в съемки. Разгрузка торпед, снарядов. Дуэль фортовой артиллерии с Петергофом. Артиллеристы в блиндажах, а мы в белых халатах на улице. Отсняли несколько боевых эпизодов, «накрутили» достаточно пленки. Надо возвращаться в Ленинград. Командования направило нас на ледокол «Ермак» - он должен ночью пробраться в Ленинград. Началась погрузка с буксира на ледокол. Но фашисты обнаружили погрузку и открыли шквальный огонь. Капитан «Ермака» прекратил приемку людей, стал маневрировать в ледяном крошеве, ушел из-под обстрела. Наш буксир в кромешной темноте под грохот фортовых батарей с трудом высадил оставшихся «пассажиров» на кронштадтский пирс.
В Кронштадте мы видели страшную картину: красавец, громадина линкор «Марат» от прямого попадания бомбы раскололся на две половины. На плаву осталась накренившаяся кормовая часть корабля. Страшно было видеть орудийную башню, наклоненную под углом, наверное, градусов 30. Но все же «Марат» жил, и кормовая орудийная башня вела ответный огонь по Петергофу.
В Ленинград мы смогли вернуться лишь в декабре 1941 года. По ледяной дороге на дровнях на конной тяге двинулись на Тарховку. Внимательно осматривая и объезжая полыньи от фашистских бомб. В такой полынье после обстрела и бомбежки утонул, провалившись с машиной, вице-адмирал Дрозд.
В официальном документе Военного Комиссара ПВО КБФ было сказано: «Задержка фронтовой киногруппы режиссера Гребнёва произошла из-за отсутствия транспортных средств для отправки в Ленинград». Это спасало нас от нагоняя и дисциплинарного наказания за несвоевременную явку в Ленинград – в ПУБалт.
И вот я опять дома. Поездок из Ленинграда покамест не предвидится. У меня небольшой запас офицерского довольствия, много несъеденного, сэкономленного и даже вкусного. Особенно банки шпрот, которые я не мог, не имел права сам съесть.
Ленинград в блокаде. Плохо стало с питанием, с водоснабжением (поврежден водопровод). Нет дров. Плохо с электричеством. Во многих квартирах нет стекол. Холод и голод. На это рассчитывал маньяк Гитлер. Но жизнь показала, что мы, русские, советские - люди особого изготовления.
На дрова пошли шкафы и стулья, заборы. В квартирах начали изготовлять буржуйки, а для освещения соорудили коптилки (баночки с соляровым маслом, по принципу лампадки у икон).
Жили, работали, тушили зажигалки. Ловили шпионов-«ракетчиков». Появились карточки на продовольствие и даже на промтовары, карточки в столовые.
В ноябре 1941 года по карточкам стали выдавать хлеб – рабочим 250 грамм, служащим и детям – 125 грамм. Но какой это был хлеб? Что из себя представлял блокадный хлеб.
Ржаной муки – 67 %
Обойной пыли – 9,9%
Жмыхов – 6%
Смётки – 2,5%
Дефектной муки – 3,1%
Целлюлозы – 2%
(целлюлоза – молотая древесина. Масса, идущая на производство бумаги.)
Потом я с помощью фотографии, снятой при помощи вспышки магния, написал маслом картину (№99) размером 40х50 см, где мои дорогие Лида, сын Вова и сестра Нина сидят при свете коптилки. На столе порция черного хлеба, закопченная кастрюлька с кипятком. Я взял тот момент, когда замолк метроном по радио – ждут! что объявят? Сирена – воздушный налет? Или артобстрел? Если артналет, можно сидеть дома. Если сирена – авианалет – все разбегаются на свои посты, кто у ворот, кто на крышу, а кто на дежурство в бомбоубежище.
Нас, киноработников, как и на всех предприятиях Ленинграда, мобилизовали на оборонные работы.
Рыть окопы, эскарпы, ставить надолбы. Иногда нас возвращали с этих работ на фронтовые съемки.
В это время произошло очень важное для меня событие.
Группа киноработников готовили эскарпы под Бабино (Московская ж.д.). Я бригадир, в бригаде 10 человек. Как труженики-муравьи копошатся ленинградцы на большом участке реки.
Хлынул дождь. Все работающие на трассе бросились под свои навесы, где отдыхали и обедали. Ливень разразился невероятный. Жмемся в тесноте своих «жилищ» (навесы и ветви). Вдруг слышим командирские крики и пламенную речь комиссара: «Товарищи ленинградцы! Немцы обходят Лугу. Нам надо успеть построить это оборонительное сооружение. А Вы! Вы убежали… испугались дождя. Я призываю – коммунисты вперед. На работу!» Это для меня, да и для остальных членов моей бригады было как огромный разряд грома.
Коммунисты вперед! – а мы? Мы беспартийные. И мы вперед! На работу! Наша бригада работала самоотверженно.
Приемная комиссия приняла наш участок на отлично. Но «коммунисты вперед»! А мы – не коммунисты. Но советские люди? Значит это еще не все. И группа решила – мы вступаем в партию. Хотя я всю свою жизнь выполнял задания парткомитетов, все партийные поручения в деревне, в институте, на студии. Но оказывается это еще не все. «Коммунисты вперед»! Возвратившись на студию, почти вся бригада подала заявления о приеме в ряды коммунистической партии СССР. Оператор Климов, режиссер Пресняков, киномеханик Волочкова, я и другие.
Нас приняли в кандидаты партии в сентябре 1941 года. Но членом коммунистической партии я стал лишь в феврале 1945 года. Наши руководители студии (партийные, профсоюзные и дирекция) знали, что есть распоряжение: в случае особого положения все секретное сжечь, партийные документы эвакуировать. И пугливые руководители поторопились это сделать, считая, что особый случай есть. Негативы и позитивы интереснейших фильмов сожгли на дворе – аутодафе, как в средние века. Было очень жаль. Но возражать нельзя. Надо выполнять приказ. Фильмы сожгли, а партийные документы отправили в Свердловск. Так мои партийные документы пришли, т.е. приехали из Свердловска только после снятия блокады в 1944 году. И в феврале 1945 года я стал членом коммунистической партии СССР – я мог четко шагнуть вперед по зову «коммунисты вперед!» Но я почему-то считал, что русские люди всегда были коммунистами. Но только не знали, что это так называется. Русские люди всегда были за дружбу народов, всегда против эксплуатации, против угнетателей и буржуев. Это мое убеждение.
Итак, я кандидат в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Меня рекомендовали: старый большевик Ауре-Паулус (гл. инженер), режиссер В.П. Пирожинский, член ВКП(б) с 1919 года и С.В. Кузьмин, режиссер. Я вроде бы повзрослел. Принял на себя большую ответственность уже по-настоящему.
Ленинград в блокаде. Наше положение офицеров флота, руководителей фронтовых групп, было более свободным в очень важном деле – передвижении по городу в любое время. Имел пропуска для хождения в любое время. Это давало возможность свободно ориентироваться в съемочных объектах и еще давало возможность мне (если я был в Ленинграде) чаще заглядывать домой, а иногда, сообщив в штаб студии, что я дома, оставаться ночевать с семьей. Это значит, можно запасти дров, набрать воды, сделать нужный ремонт после бомбежки или артобстрела.
Для таких дел нас и не мобилизовали на фронт. Фронт – сам Ленинград.
Мы и так уезжали, уходили на фронты, работали в боевой обстановке. С той лишь разницей, что после выполнения задания возвращались в Ленинград для проявки и обработки киноматериала будущей кинолетописи.
Снимая разминирование иногда неизвестной мины, снаряда, рисковали вместе с минерами. Но тем самым своим общением морально поддерживали друг друга. Но это надо снять. По нашим фильмам будут учиться другие саперы-минеры и другие специалисты. Пока все проходило удачно Лишь в 1945 году при съемке разминирования в Севастополе я все же немного подорвался. Повредил левое плечо и левое колено. Но через месяц я уже бросил костыли и сдавал фильм на ногах. Разминировать неизвестную громадину трудно – иногда говорили, что «по-научному нельзя, но по большевистски – надо!» В ноябре 1941 года по приказу ПУБалта наша группа: оператор Аркадий Климов, ассистент оператора Еропкин и я поздно ночью вышли в Кронштадт. Двигались ночью. Находились на палубе. Пользуясь темнотой, надо проскочить мимо Петергофа, где уже сидят фашисты. И, конечно, зорко следят за фарватером Ленинград –Кронштадт. Все начеку. Аппаратуру держим на руках на случай съемки или на случай высадки на шлюпку. Наш небольшой караван пришел в Кронштадт со стороны Тарховки. Прошли благополучно. Утром сразу включились в съемки. Разгрузка торпед, снарядов. Дуэль фортовой артиллерии с Петергофом. Артиллеристы в блиндажах, а мы в белых халатах на улице. Отсняли несколько боевых эпизодов, «накрутили» достаточно пленки. Надо возвращаться в Ленинград. Командования направило нас на ледокол «Ермак» - он должен ночью пробраться в Ленинград. Началась погрузка с буксира на ледокол. Но фашисты обнаружили погрузку и открыли шквальный огонь. Капитан «Ермака» прекратил приемку людей, стал маневрировать в ледяном крошеве, ушел из-под обстрела. Наш буксир в кромешной темноте под грохот фортовых батарей с трудом высадил оставшихся «пассажиров» на кронштадтский пирс.
В Кронштадте мы видели страшную картину: красавец, громадина линкор «Марат» от прямого попадания бомбы раскололся на две половины. На плаву осталась накренившаяся кормовая часть корабля. Страшно было видеть орудийную башню, наклоненную под углом, наверное, градусов 30. Но все же «Марат» жил, и кормовая орудийная башня вела ответный огонь по Петергофу.
В Ленинград мы смогли вернуться лишь в декабре 1941 года. По ледяной дороге на дровнях на конной тяге двинулись на Тарховку. Внимательно осматривая и объезжая полыньи от фашистских бомб. В такой полынье после обстрела и бомбежки утонул, провалившись с машиной, вице-адмирал Дрозд.
В официальном документе Военного Комиссара ПВО КБФ было сказано: «Задержка фронтовой киногруппы режиссера Гребнёва произошла из-за отсутствия транспортных средств для отправки в Ленинград». Это спасало нас от нагоняя и дисциплинарного наказания за несвоевременную явку в Ленинград – в ПУБалт.
И вот я опять дома. Поездок из Ленинграда покамест не предвидится. У меня небольшой запас офицерского довольствия, много несъеденного, сэкономленного и даже вкусного. Особенно банки шпрот, которые я не мог, не имел права сам съесть.
