john5r

Все, готовлюсь к работе над детским фильмом. Но… опять но! Опять колдобина.
В кинематографии сменилась верхушка, т.к. появился новый «министр» кинематографии тов. Дукельский. Он приехал в Ленинград знакомиться с самым большим отрядом кинематографистов. После критических замечаний на большом всесоюзном собрании и эта кинофабрика стала называться киностудия.
Новый глава кинематографии решил поближе познакомиться как можно с большим количеством сотрудником студии. Товарищ Дукельский – высокий мужчина. Большая, бритая голова. Острый глаз. Скуластое лицо с синевой бритой головы и усов. В большой угловой комнате с почти сплошными итальянскими окнами по большому ковру шагал министр, ожидая очередного объекта для знакомства. Хотя я числился в отпуску, но по такому случаю был на студии.
Дошла очередь и до меня. В большом кабинете высокий, в черной гимнастерке с широким ремнем, в черном галифе и высоких «русских» сапогах он выглядел более чем внушительно. Поздоровавшись кивком головы, внимательно осмотрел вихрастого молодого кинематографиста, неторопливо начал – кто я, откуда я, когда появился в кино я.

«С 1925 года. Здесь начал работать кинорежиссером, переведен на киностудию «Техфильм», на Совкино (Ленфильм) пришел для продолжения работы и накопления производственного творческого опыта. Вообще я режиссер военно-учебных и популярных фильмов…»
«Стоп! Вот в этом-то и дело! Вы режиссер, а сейчас работаете ассистентом. Значит, режиссера военно-учебных фильмов надо где-то искать? Учить? А опытный режиссер военных фильмов, работает ассистентом на Ленфильме?» И продолжал: «Когда мы восстанавливали железные дороги в нашей стране, мы (он был министром ЖД СССР) всех железнодорожных специалистов вернули обратно на железную дорогу, где бы они ни находились. И восстановили эту отрасль. Вам ясно, молодой человек? Так вот, Вы были режиссером военно-учебных и других фильмов и будете продолжать. Я перевожу Вас обратно в военный сектор ленинградской студии Техфильм. Все, жму Вашу руку!»
Но вот Дукельский заметил, что в моем жилете из кармана торчит пачка игральных карт: «Что это, товарищ режиссер?» А это оказались фотографии моей семьи по отдельности – Лида, Вова и т.д. Я не думал, что он это заметит. Оказывается обложка карты – цветная картинка – «Витязь на распутье». Я показал… и грозный министр-нарком заулыбался. «Это отлично. Значит помнишь о семье. Можешь идти и счастливой работы».

Я еще в отпуске. На следующий день звонок со студии. Диспетчер – Ек. Вас. Гиршгерн звонит: «Володенька, после отпуска ты явишься на студию Техфильм. Все документы уже переселали. Так распорядился Дукельский.»
И вот опять я на «Техфильме». Но Фельдмана уже не стало. Назначили сорежиссером к молодому режиссеру – Владимиру Губачеву, бывшему моему ассистенту на военный «игровой» фильм «Связисты».

А через две недели меня вызвал начальник военного сектора Габриэлянц и заявил: «Владимир Васильевич, Вас перевели сюда режиссером. (Таково веление министра). Для Вас есть тема. Тема военная, морская номерная (лидер «Ленинград»).
Выезжайте в Кронштадт. Ознакомьтесь с объектом, пишите режиссерский сценарий. Наметьте членов Вашей группы. Вам надо сделать в этом году три картины. Так запланировано. Ясно?» Ясно! И пошла писать губерния…
Опять флот. Но не мины, это уже хорошо. Так я попал на эсминец-лидер «Ленинград». На лидере командиром был Сергей Дмитриевич Солоухин. Еще один чудесный дядька встретился на моем пути. Мы с ним хорошо поплавали по Финскому заливу и Балтике. С ним мы ходили на так называемые «уговоры Риббентропа» (министр иностранных дел Германии), который должен был приехать в Москву для переговоров и заключения пакта о ненападении. Он приехал, но не сразу. И нашей эскадре с крейсером «Киров» во главе пришлось опять повернуть в Балтику. Но вот пришло известие. Риббентроп в Москве. И мы вернулись в Кронштадт.

Но тут началась финская кампания и лидер «Ленинград» по боевому наряду ушел в Таллин. Съемки (около 40%) прекратились. Из материала «Лидера» смонтировали несколько киноуроков по артстрельбе главного калибра. Опять встряска, опять гудят нервы. Стучат виски.

Скучать не пришлось. Сразу же вступил в работу для Военно-Морской Академии им. Ворошилова над фильмом «Совместное плавание кораблей» - консультант адмирал Павловский.
В декабре мне дали отпуск и в виде компенсации за "травму" с лидером "Ленинград» премировали путевкой в санаторий «Зачерение» на реке Луге, в 10 км от станции Толмачево.

Пришлось поехать. Но я не умею и не могу отдыхать один. А я без работы. Конец декабря. Новый 1940 год наступает под гул войны с Финляндией. 31 декабря я не выдержал. Взял лыжи и ушел в лес.

Проплутал по морозному ночному лесу и во втором часу явился в санаторий. Все всё съели, все всё распили, а я пошел спать. Потом позвонил Лидочке и попросил прислать мне телеграмму-«вызов» (вроде бы из военкомата). И 3 января 1940 года я вернулся домой. Остаток отпуска «нелегально» провел дома. Как хорошо быть дома. Это лучше глупого санаторного безделья и никому не нужного измерения пульса и температуры.

После отпуска группу киноработников отправили на подготовку к лыжному десанту в тыл к финнам. Надо было по льду Финского залива проскочить «Белоостров», а там кто знает куда? На второй тренировке все и остановилось. Оказалось, что отрыд лесгафтовцев: спортсменов, асов-лыжников, финны здорово потрепали. Куда же нам? И меня вернули в лоно военной кинематографии в политотдел Балтфлота (ПУБалт). Война идет на убыль. Надо готовиться чистить Финский залив от мин. Мне сказали. «это тоже война. Ты будешь там, где будешь нужен как специалист. Пиши киносценарий. Консультант каперанг Кудрявцев. Готовься к весенней навигации». Война с финнами заканчивается нашей победой. Мирная жизнь опять расцвела.
Меня давно тянула к рисованию или, как говорят художники – к писанию маслом. Еще будучи четырехлетним мальчуганом, я бывал с мамой в мастерской Иосифа Иоасафовича Крачковского (его мама Вера Николаевна – моя крестная). Я внимательно смотрел, как работает художник Крачковский. Он «мазал» кистью по полотну. Отходил, смотрел, опять подходил, сделает мазок. И свершалось чудо. Появлялась картина – пейзаж. Все это глубоко засело в мою голову. Я хотел рисовать. Но вначале я был мал, а потом жизнь сложилась так, что учиться рисовать не было времени. А тут… у нас в ленинградском Доме Кино решили открыть студию рисования и живописи. Для повышения квалификации художников киностудии. Я обрадовался и тоже записался в ученики. Друзья мне подарили на день рождения ящик с красками и кистями.
Но… опять но!!! Финская кампания закончилась нашей победой. Надо чистить море, воды залива от грозных «шариков» (морских мин). Мне поручают новый и опасный фильм «Боевое траление мин». Съемка на настоящих минных полях. В марте 1940 года я направился в Кронштадт.

От Ораниенбаума шел пешком по льду. Прибыл в штаб ОВРа (Охрана водного района). Прибыл. Вручая запечатанный конверт с моим допуском. Тут получился конфуз-казус. Начальник 1го отдела Н.П. Боронин дал мне запечатанный конверт с допуском. Но когда в каюте начальника ОВРа вскрыли конверт – документа там не оказалось. Боронин забыл его вложить. Нехорошо! Но пакет запечатан. После малоприятного разговора меня отправили обратно в Ленинград, т.е. пешком до Ораниенбаума, а дальше поездом. Нервы напряжены. А начальник 1го отдела студии смеется. Ему, черту, очкарику, смешно. Он действительно забыл вложить документ в конверт. Документ остался в сейфе. Боронин дал мне новый запечатанный коверт и в нем дополнительно записка, что так и так ошибка секретаря 1го отдела (нашли стрелочника!).
Явился в ОВР. Все сошлось и я стал свой в ОВРе. Меня поселили на корабле, в свободной каюте и поставили на довольствие. Мне опять пришлось учиться новому делу – тралению мин. Сел писать сценарий. Решил – хоть эту картину доведу до конца. За неделю написал сценарий. Утвердил. Апробировал – слово-то какое.
Составил группу. Директором группы Щеглятьев, оператор Вася Кайдак, по.м оператора Гендельштейн. И я, старый морской волк, специалист минер и торпедист. Конечно об учении на художника не могло быть и речи. (Впоследствии с 1967 году я все-таки стал рисовать – писать маслом).
Дивизион тральщиков пашет квадраты Финского залива, где-то в районе Бьёрке Зунд. Мин много. Залив, как суп с клецками, шутят минеры. Так мы пахали всю весну и все лето. Прочистили дорогу к островам и к Выборгу. Высадились в Выборге (Виппури), посмотрели полупустой город с древней крепостью. Долго гулять нельзя. Мины ждут. Зашли в заливчик острова Биорке (теперь Берёзовый). На этом острове все заброшено. Людей нет. Дома целы. Но все живое, что могли увезти: собаки, кошки, овцы, поросята зарезаны и брошены. Нас предупредили минеры: не трогать ничего, что валяется. Все минировано. Под зарезанным поросенком заложена мина – лягушка. Стоит взять поросенка – лягушка срабатывает, подпрыгивает в высоту метра на 2-2,5 метра и разрывается. Такая лягушка начинена картечью. Так же были минированы игрушки, кресла (на улице) и даже брошенные часы (будильники). Убедились в злом коварстве финских фашистов (шюцкоров). На острове все были шюцкоровцами. Это ясно было по окраске домов – дома шюцкоровцев окрашены в темно-малиновый цвет. С тяжелым чувством ушли в залив тралить мины. О бедах не думали. К вынырнувшим подрезанным минам, их подрывам, привыкли.

Но вот на соседнем глубоководном участке, где работали бывшие буксиры «ТЩ», раздался взрыв, вернее, появился столб огня и воды. Старый «ТЩ» не поладил с миной. Ушел на дно мгновенно. Экипажа не нашли. Все обнажили головы. Комдивизиона сообщил в ОВР о «ЧП».
ОВР разрешил командиру дивизиона прибыть на базу. Но сразу уйти с минного поля нельзя. Надо дойти до выхода из квадрата. Время, кажется, не летит, а ползет. Работа продолжалась. Но слышны лишь отдельные команды. А так тихо. К вечеру вышли и двинулись в Ораниенбаум. Пока комдив рапортовал начальству. Оператор отправил снятый материал на студию с ассистентом. А я успел «слетать» домой. А когда вернулся в Ораниенбаум и пришел на наш БТЩ-201, там из нашей группы был лишь Вася Кайдак.

Его теперь не очень говорливый ассистент Гендельштейн на тральщик не явился. «Он хочет жить!» - сбежал. В море ушли вдвоем. Щеглятьев был в Ленинграде. Вася Кайдак теперь стал с опаской смотреть на сверкающие бликами черные рогатые и нерогатые шары. И все же ему это не мешало свеситься с борта корабля и черпать (даже миской) оглушенную селедку после очередного подрыва срезанной мины. Вокруг взорванной мины все белело от всплывшей селедки и других рыбешек. Работа шла размеренно. Только меньше слышалось шуток и прибауток при подсечке очередного шарика. Экипаж подорвавшегося ТЩ не нашли.

На Балтике мы отсняли различные виды и типы тралов. Но надо было показать еще один новый трал. Он на Черном море. В Севастополе. Проведем траление на учебном полигоне. Своих милых в эту экспедицию я не взял. Был уже конец октября. Погода в Севастополе испортилась. Нам надо торопиться. Погоды нет. Нет сданного фильма, нет оплаты банком. Нет зарплаты для всей студии. Из Москвы прибыл куратор, заместитель начальника КиноКомитета РСФСР. Что делать? Предложили снимать с подсветкой прожекторами (теперь это даже при солнце применяют). Тогда этого не делали. А Василёк Кайдак согласился. Съездили в Ялту. На киностудии взяли осветительную аппаратуру. И при пасмурно-солнечном прожекторном свете сняли. Было интересно видеть освещение при пасмурной погоде. Но все вышло благополучно. Съездили в Ялту. Проявили. Порядок! Куратор жалел, что надо уезжать. Он так хотел побывать в долгожданном старинном героическом Севастополе. Едем домой. Дома ждут две морские темы. Некоторые «доброжелатели» удивлялись, что этому Гребнёву «никак не намять бока» - опять вывернулся. Не вывернулся, а просто я уже знал, что такое работа в кинематографе, т.е. напитался опытом своих учителей, своим и друзей. «Врагов не бойся! Остерегайся друзей!»
Фильм «Боевое траление мин» приняли на отлично. Я стал специалистом (к великому моему сожалению) по минно-торпедному вооружению.
Оглядываясь в прошлое, осознаешь, сколько было неприятностей и приятностей. Сколько аварий, подрывов. Но все переживалось без паники. Почему? Думается мне, что все дело в том, что мне еще в детстве одна старая престарая тетка напророчила: «жить тебе, пока ты на ходу!» Я все время на ходу.
Мне сулили большие интересные дела в сорок первом году.