Мемуары 8. Февральская революция.

[john5r]

Шел февраль 1917 года. И вот в конце февраля в лазарете переполох. Радостные возгласы... Шипение начальства... Царь отрекся от престола! Царь это же тот дядя, который с царицей и детьми сидел на карточке-паспарту отрывного календаря.


Папа каждый день отрывал прошедший день, чтобы прочесть на обороте и под числом чье тезоименитство падает на этот день. Когда именины мои, папины, мамины и всех по именам. Какого святаго (писало "святаго", а не "ого", как по новой орфографии) надо почтить сегодня.
Царская семья сидела в группе как святое семейство. Когда к нам приезжал дедушка (по линии папы), он крестился вначале на икону, а потом на царскую семью. И вдруг... отрекся!.. Сам! Нет царя?! Самого главного человека в России.
Вечером папа при полном сборе семьи торжественно снял календарь вместе с паспарту и наклеил на царское семейство картинку, вырезанную из журнала "солнце России" - это была картина Левитана "Март". ВСЕ! Отмучились! - Радовался папа.
И на улицах все (кажется все) радовались... Люди в котелках, меховых шапках целовались... свобода! Свобода! В петлицах красные банты, бантики. Радовались все, всюду.
На набережных Екатерининского канала множество народа. Вдруг толпа кинулась к ограде реки, машут руками, платками, зонтиками, кричат: Александр Федорович! Керенский! Действительно, на противоположной набережной кто-то проехал на открытом автомобиле, авто, как пел Вертинский.
Все считали, что это действительно был "главнопнеразборчиво" А.Ф. Керенский, новый глава правительства.
Начальница лазарета ходила по этажам с красным, надутым лицом и вся кипела от негодования... и попадаться на ее пути не стоит... можно потерять место.
По Английскому проспекту (теперь пр. МакЛина), по Садовой улице шли демонстранты, но уже не такие стройные колонны, а текла масса людская.
Все это мы бежали смотреть. Интересно ведь. Но все же далеко уходить не решались. Брат Виктор бегал в гимназию. Но учились ли гимназисты? Не знаю. Виктор молчал. Но возвращался из гимназии возбужденный. Уроков не делал. Вряд ли они что-либо понимали. Но бегали радостно-деятельные. В\И боязно и весело... Вроде каникул. За Мариинским театром, на Офицерской улице (теперь ул. Декабристов) находилась тюрьма - Литовский замок. Через два или три дня я с братом Виктором и другими гимназистами, приятелями брата, бегали смотреть разгромленный Литовский Замок. В "замке" полные разгром: валялись скамейки, табуретки, какие-то мешки из грубой материи и большое количество хорошо остроганных, полутораметровых палок. Это заключенные делали окопную продукцию для лопат (шанцевого инструмента) и палки-оружие для бойскаутов.
Длинные коридоры. Металлические лестницы. Было интересно, но и боязно. Да еще брат Виктор заявил, что могут вернуться фараоны (городовые) или юнкера. И мы с визгом удрали, захватив с собой палки. Пригодятся для игры в войну или революцию.
Жизнь наступила суматошная. Правда, нам, ребятам, стало намного вольготнее. Мама нас отпускала из дома (чтобы мы не попадались на глаза мадам-баронессе), но наказывала: не лезть, куда не надо.
Мы стали соваршать дальние походы (пешие). Добрались до манежа на Конногвардейском бульваре (теперь бульвар Профсоюзов), там стояли броневики (или блиндированные автомобили, как их тогда называли), теперь в этом здании Выставочный зал. Добирались и на Манежную площадь, там тоже стояли блиндированные автомобили (теперь в этом здании Зимний стадион).
Напротив Манежа стояла конная статуя генерала Скобелева, ее народ скинул с пьедестала. Мне, уже взрослому человеку, часто приходится бывать на этой площади, так как на ней на улице Толмачева находится наш ленинградский дом Кино.
Солдаты обходились с нами добродушно. Наша небольшая орава проникала всюду, поспевала всюду. Не уставали... Ходили на красавицу Неву. Смотрели военные корабли. Один из эсминцев назывался "Кречет". Я думал, что это в честь Антона Кречета, но потом узнал, что военные корабли иногда назывались именами птиц: "Ястреб", "Буревестник", а "Кречет" - это птица из отряда соколиных. Но все же мы считали его Антоном Кречетом.
Жизнь в лазарете стала напряженной. Митинги солдат (георгиевских кавалеров), служащих (санитаров), подсобных рабочих проходили бурно. Нижних чинов с фронта в лазарет теперь не привозили. Поступали раненые - только офицеры. Но все же за время войны до революции нижних чинов было достаточно. Много их ходило в выздоравливающих и ждущих отправки на фронт. Во многих палатах между койкой и столиком стояла винтовка. Как они туда попали? Не знаю! Но сестры милосердия по таким палатам ходили быстренько и безмолвно (как-никак "аристократки"). Почти все палаты были проходные, вечером и ночью горели синие лампочки. Синий свет и запахи хлороформа придавали много таинственного нашей мальчишеской жизни.
Разговоры солдат... Напряженное состояние папы (он часто после работы на заводе куда-то уходил, приходил иногда поздно), что-то шептался с мамой, после чего мама плакала. Папа, как мог, успокаивал ее. Мама чего-то боялась. Боялась прихода полиции, обыска... Брат Николай стал совсем взрослый. У него тоже были свои тайны. Ну, а мы с Виктором рыскали по лазарету и иногда выполняли поручения солдат - передать записку из одной палаты в другую.