john5r

Но Ленинград город- фронт. А мы – фронтовики.
3 мая 1943 года, где-то в районе второго часа дня, фашистская артиллерия открыла огонь по нефтебазе «Красный нефтяник». На базе было более полсотни наземных хранилищ – баков с нефтепродуктами. Стреляли снарядами крупного калибра. Загорелись цистерны с соляровым маслом. Начался грандиозный пожар – пожар №4, как говорили пожарные. Мы с Андреем Климовым понеслись на «пожар №4».
Руководил тушением подполковник Кончаев Борис Иванович. Полыхает пламя. Густой черный дым и пламя и грохот разрывов.
Все это пересекается мощными струями воды из пожарных шлангов. Четко работают отчаянно смелые пожарные. Мы снуем с аппаратами тут же. Борис Иванович при просмотре материала сказал: «киношники смелые люди, я смотрю, как они в этом аду деловито бегают, снимают, как черти в черных шинелях и не боятся». А мы поражались смелости и отваге пожарных с брандспойтами, баграми. На этом пожаре мы разглядели подоспевшего Колю Долгова, это тоже смелый, уже опытный кинооператор, я с ним работал еще в 1933 году на подводных лодках.

Там же смело действовал инспектор из городского штаба подарной службы в Ленинграде – Дехтярев Владимир Владимирович (судьба нас свела в 1968 году, он был моим консультантом по фильму «Газодымозащитная служба в пожарной охране», где мы заменили дым съемкой через затертое шкуркой стекло. Все видно, как будто в настоящем дыму и все видно, как правильно надо поступать). При просмотре материала (монтировала сюжет пожара Мария Марковна Клигман) мы сами поражались, как там можно было снимать. И остаться живыми. Но факт на экране. Мы смотрим на этот экран, видим свою работу. Пожар на «Красном нефтянике» задавили, где-то около пяти часов вечера. Борис Иванович Кончаев рассказывал, что на «Красный Нефтяник» фашисты «бросили» более 100 крупнокалиберных снарядов. И все же пожар потушен. И более 10 тысяч тонн ценного горючего было спасено. Мы с Аркадием шутили, что «и мы пахали!» Да, пахали – для истории остались наши кинокадры. Мария Марковна говорила, что при монтаже ей было страшно. Нас не было видно, мы за кадром, но наш материал был на монтажной столе.
Дома моя шинель еще долго пахла бензином, мазутом и гарью. Ленинградцы продолжали жить и трудиться. Мой сын Володя был даже отправлен в пионерлагерь во Всеволожскую. Меня командировали в Кронштадт. К коменданту «крепости». Надо выяснить, сложно ли перебросить группу разведчиков через Ораниенбаум в тыл к немцам. Я лейтенант флота. Выданы погоны. Подворотнички должны быть чистыми, белыми, пуговицы должны сиять.
Через Тарховку добрался до Кронштадта. Явился в штаб. Жду вызова. «Войдите!» Вошел. За столом сидит солидный Адмирал, похожий на Александра III. Весь в золоте. Докладываю: «Лейтенант…», - дальше мне договорить не разрешил. «Кругом! Арш!» Вышел. Спрашиваю адъютанта, что и почему? Адъютант тщательно меня осмотрел, покрутил меня кругом. Ничего преступного не заметил. Я вошел опять, и опять команда кругом арш! Тогда адъютант пошел выяснять, что и как. Оказалось, что форма моя в порядке, но у меня густая шевелюра. Лохматый флотский офицер!! Этого начальство не могло вытерпеть.
Положение, как у Швейка. Но стричься я не могу. Я должен идти в тыл к фрицам.
Решил больше не пытаться. Поставил штамм выбытия и шифр на сегодня. Вернулся через Тарховку в Ленинград. Начальство КРО посмеялось и пожурило меня: как же это, разведчик – и так опростоволосился.
Вернулся домой. А дома мой сын Вова. Почему дома? Почему уехал из пионерлагеря? Оказалось, что одна из пионервожатых – некая Жанна, побывав в Ленинграде, сообщила ребятам, что немцы прорвались в город.
Тимуровец Владимир Гребнёв с двумя друзьями решили разведать, так ли это и пешком, через минные поля, мимо аэродрома, через железную дорогу, минуя все посты, пришли домой. ЧП. Кто такая Жанна? Иду к начальству, докладываю. Мне дают направление в пионерлагерь на Всеволожскую. Там что-то вроде паники. Ребятам объяснили, что все это досужие выдумки. Это была попытка высадить группу немцев в районе кладбища Красненькое. Но была пресечена. И в город никто из немцев не проник. Жанну перевели в Ленинград.
Но вот опять за мною прибыла машина. Вызывает большое начальство – начальник НКВД товарищ Кубаткин. Знакомимся. Кубаткин осматривает меня пристальным взглядом, затем обнимает за плечи и самым простым человеческим голосом говорит, не приказывает, не инструктирует, а, делая паузы, доверительно изрекает: «Мы Вам поручает очень опасное дело, мы Вам ничем «там» помочь не сможем. Вы один. От Вас зависит много. Можете отказаться, дело добровольное. Но одно запомните, если Вы согласны. Спрячьте, как можно дальше страх и ненависть к врагу. Делайте дело без пощады, если надо. Не ослепляйте себя ненавистью. Она Вас может погубить. Вот так, дорогой милый товарищ! Желаю удачи.» И ушел.
Потом я часто вспоминал его слова и запомнил. Ненависть действительно ослепляет, а голова должна быть ясная. Где-то он – товарищ Кубаткин?
(Его Берия ликвидировал, как «врага народа». Берия – это «вурдалак», махровый восточный националист.)
Меня вновь готовят в тыл. Ночью, на аэродроме под Ржевкой стоит самолет. Малый бомбардировщик-разведчик. Сажают после инструктажа на деревянную площадку. И несколько солдат торжественно, «панихидно» поднимают меня как принца и всовывают в бомбовый люк. Прежде чем закрыть крышки люка, каждый молча похлопал меня по ногам, по спине. И по блеску глаз в свете «летучей мыши» я понял, они мне желают благополучия. Защелкнули с особым звоном замки крышек люка. Тишина. Затем голос: «готов?» Есть готов! Рев мотора. Прыжки по кочкам. И мы в воздухе. В голове мыслей нет. Скоро ли зажжется сигнальная лампочка, чтобы сжаться и приготовиться к прыжку.
Сквозь щели видны вспышки. Вероятно, обстреливают. Но время тянется. Скоро ли? Хочется спать. Но вот пошли на снижение. Сейчас зажжется глазок-светлячок и… Но вместо и… самолет затарахтел по земле. В чем дело? Подбили? Сел в тылу? В этом случае летчик входит в мое подчинение. А об этом и не думал. Слышу, летчик насвистывает что-то бравурное. Я спрашиваю: «В чем дело?» «Ой, друг! Прости. Забыл.» Он что-то дернул и я грохнулся с доской на землю. «Нельзя было тебя сбросить». До сих пор я не знаю, почему…
Месяца через два опять готовят в тыл. Но теперь я кинооператор Иванов Сергей Васильевич из Саратова, а не Гребнёв или Грибов. Я должен после выброса походить по району три-четыре дня. Поголодать и явиться в немецкую комендатуру. Сказать: «я есть кинооператор. Был направлен в партизанскую группу. Но не нашел. Мне все надоело. И я пришел к вам.» У меня и сейчас при воспоминании об этом шевелится седая прическа. Но надо, так надо.
Решил проверить снаряжение. Я всегда сам проверял все. Открыл аппарат. Маленькое динамо, почти квадратный черный ящичек с ручкой для завода пружины. Пружина не работает – сорвана?! Открыл аппарат. Рамка аппарата и фильмовый канал проржавел. Что это – нарочно? Пружина сорвана - может, при прыжке? Но ржавчина за 3-4 дня не появится. Коробка с пленкой. Почему большая, на 300 м, негатив ведь пакуют в 120м коробки? Забрался под одеяло, открыл коробку и, вероятно потерял сознание. Очнулся от голоса Лида: «Вова, где ты, что с тобой?» А со мной удар. В коробке остатки позитивной пленки после печати вместе с железными кольцами, бобинами. Это провал. Это муки, это смерть. И даже сегодня, через десятки прожитых лет у меня застучал затылок.
Но тогда, ничего не сказав Лиде, я направился в почти родное КРО на Литейном проспекте в Большом доме.
Меня встретил начальник отдела (фамилию его не помню) и тут же был мой куратор Виктор Васильевич (фамилию его я не знаю). Докладываю: так и так. Аппаратура, пленка в преступном непорядке. Случайность это? Или? Начальник отдела, человек небольшого роста, худой, с поволокой под глазами, кашляет, курит, вид явного дистрофика. Одет в меховую безрукавку (теперь бы сказали в дубленку без рукавов), в войлочных пимах. Он напряженно, недоуменно слушает, не перебивая меня.
Виктор Васильевич выходит из себя, кричит: «Струсил! Боишься! Я тебя в лагерную пыль сотру!»
Но долго ему меня стирать не разрешил начальник отдела. До него дошло, что я прав, я предотвратил что-то такое, что могло быть непоправимым. Он замял свою сигарету. Выпроводил Виктора Васильевича – этого длинного капитана. Обнял меня за плечи. Похлопал по спине, мол, успокойся. Не волнуйся. Вы никуда не поедете, не полетите… Вам надо отдохнуть. На Лисьем Носу есть что-то вроде санатория КРО. Вас там подлечат, подкормят. Там пройдет Ваше шоковое состояние. Нет! Я не поеду на Лисий Нос. Я фронтовой режиссер. Прошу направить меня на Объединенную киностудию. Мне надо быть на людях и в работе.
Начальник позвонил в горвоенкомат. Мне надо туда зайти. Не теряя времени, я двинулся от Литейного на проспект Маклина, в военкомат города. Добрел. Был принят комиссаром Горвоенкомата. Было опять предложено отдыхать в стационаре. Но я хочу на студию, быть среди своих. Меня направили на объединенную киностудию (бывший Лентехфильм). Приплелся на студию. Меня все знают. Пришел в комнату директора студии Соловцева. Дверь приоткрыта. Я вошел и обратно шмыгнул в коридор. Блокадный директор целует свою блокадную жену. Надо постучать! Постучал… «Войдите!»
Сообщаю, что я прибыл для продолжения службы. На лице Соловцева полное сожаление: «у нас все заполнено… нет больше лимитов… принять не могу…» Я обратно на Маклина. Комиссар взвыл. Он заставил соединить его с Соловцевым. И выдал ему нагоняй. (Оказывается я, Гребнёв В.В. стою десятка Соловцевых и т.д. и т.п. – дальше непереводимо) Владимир Васильевич. Вы приняты на свою работу. Пожалел, что нет машины меня отвезти. Я поблагодарил – дойду сам. Дошел. Теперь уже объятия – «дорогой наш товарищ Гребнёв! Можете получить довольствие и отдыхать дома 3-4 дня». Так-то вот. Получив довольствие, я пробыл дома лишь два дня. После отдыха принялся за работу фронтового режиссера.
От передряг последних дней, у меня почти ничего не осталось. Я стряхнул с себя, что мог, чтобы сберечь нервы. Все равно, рассказывать о наших походах не могу. Вероятно, и нельзя, и нечем подкрепить. Ведь справок о делах в тылу нет. Там у нас не было политруков, там были братья – родные. А это не свидетели. Но все же одну справку я сохранил до сегодня. Сколько сволочей нас пугали – «коричневые» немцы, «черные» финны и даже «голубые» - испанцы. У меня хранится нашивка с рукава мундира «голубого» фашиста, эмблема исанского флага красный-желтый-красный, а сверху на черном фоне вышито слово “ESPANA”. Это я оставил для внуков. Пусть знают, каких цветов сволочи нас пугали, легче определить цвета нонешних…