john5r

В конце октября или в начале ноября, точно не помню, уже после "покровщины" (был такой престольный праздник - праздновали три дня) - тот праздник попадал на конец ноября и обычно в это время выпадал снег, обычное предзимье. Но считалось, что это "Покров" Б-жьей матери, укрывающий землю от ненастья зимы.
Потрепанные золотопогонники стремительно, не задерживаясь в нашей деревне драпали под натиском "голодранцев" красных, даже забывая пограбить или выпороть попавшего под руку "большевика".
Было радостно. Верили - это конец белякам. "Бей золотопогонников!" - был лозунг дня. Золотопогонники бежали, бросая оружие, телеги с нагрнабленным добром, загнанных лошадей.
Красные неудержимо гнали беляков. Забирали брошенное оружие. У нас в деревне захватили обоз с продовольствием и обмунидрованием.

К нам в избу зашли красные командиры. Попросили маму согреть чайку. Мама поставила ведерный самовар и извинилась, что, кроме чая, ничем не может угостить. Разве что есть немного подмороженной картошки. Тогда комиссар (так обращались к нему другие командиры) распорядился выдать нам муки, сахара и галет. среди захваченных продуктов было и какао в банках. Вот здорово! Комиссар распорядился накормитиь ораву ребятишек "какавом". С наслаждением пили вкусный напиток. но после голодовки много пить какао нельзя. После второй кружки мне стало плохо, поднялась рвота.
Даже теперь я не могу пить какао. Даже запах кофея с молоком вызывает у меня тошнотное состояние. Но все равно было приятно вспомнить чудевсных добрых красных командиров и в особенности комиссара.
Сами того не зная, мы под командой Виктора, оказывается, делали нужное, важное дело. По просьбе мамы мы навешивали на просушку (на колья палисадника) молочную посуду. Наш дом был почти крайним в деревне. В стороне дальше нас была маленькая избенка и школа, а в конце нашего усадебного надела стояло гумно и сразу же густой лес. Через много лет, когда все упокоилось, белых освободителей вышибли с нашекй области (губернии), я узнал, что сушившаяся молочная посуда - условные знаки: молочные горшки - пушки, бидон - броневик, а ведро - большое начальство, а черные, мокрые брюки - пулеметы.
Значит, кто-то из леса читал горшечную азбуку.
Золотопогонники удрали. Но мы еще долго помнили их, устраивали побоища стенка на стенку против ребят верхней (петроградской) части деревни Сорочкино, где жила большая часть зажиточных сорочкинцев (это самое высокое место в деревне) и почитатели "золотопогонников". Мы кричали "бей золотопогонников!" а они в ответ "бей голодранцев!". Обе стороны кидались щебнем, дорога-то шоссейная и груды щебня располагались по обочине дороги.
Кончалось это тем, что взрослые вмешивались и разгоняли воюющие стороны.

А через какие-нибудь 20 лет я сам стал золотопогонником, правда, Советским! А в голове, в ушах слышится "бей золотопогонников!".
Красные войска двинулись в погоню за Юденичем. Командование, комиссары часто останавливались у нас в доме. Ведь папа продолжал быть председателем ВИКа.
Мы с интересом слушали рассказы о боях с белыми, о героях боев и т.д. Один рассказ мне запомнился особо.
Где-то под Царицином белые взорвали предмостное укрепление железнодорожного моста через Волгу. а надо переправить бронепоезд на подмогу Красной Армии. Судили, рядили... Специалисты говорили, доказывали, что на ремонт моста уйдет месяц, а может быть и два.
Но Ворошилов заявил специалистам: "если по-научному нельзя, то по-большевистски - надо!" и действительно нашли способ быстрого ремонта. Собрали сотни запасных шпал. соорудили клетки до уровня моста и уложили рельсы. Бронепоезд был переправлен через волгу через день или два.
Этот рассказ на нас произвел большое впечателение и мы взяли на свое вооружение эту реплику Климента Ефремовича Ворошилова: "по-научному нельзя, а по-большевистски - надо!"
И мы часто в трудные минуты ее произносили как талисман. И это помогали преодолеть трудности, казавшиеся невыполнимыми.
Жить стало интереснее, даже веселее. Не надо бояться выходить из дома.

"Благожелатели" присмирели, а некоторые даже заискивали перед моими родителями, особенно перед "Шустрым", т.к. он ретиво начал организовывать в деревне парней и девчат в комсомольскую ячейку. И нам, мальчишек - в отряды помощников РКСМ. В пустующей избе Савиновых открыли "Избу-читальню". Виктор стал руководителем этого "предприятия". Он был и библиотекарь и агитатор (читал газеты и статьи журналов, газета "Деревенская беднота", журнал "Пролетарий".
В эту работы включились кроме нас Павел Прокопов, Дуся Сажина, Иван, Михаил и Настя Земелькины, Николай и Саша Шабановы и др.
Было за что сердиться на "Шустрого", на Ваську Гребнёва ("камениста", как называли его некоторые старушки).
Надо напомнить, что в семье Гребнёвых было шесть ребят - в 1917 году родилась сестра Нина, а 31 августа 1919 года родился седьмой ребенок - брат Леонид. Нинка, ровесница Октября. Ее появление для меня прошло как-то незаметно, я не могу вспомнить, какая она была в пеленках. Зато потом, когда она стала ходить, она мне задала жару. я ее наняил. Без меня Нинка на к кому не шла и никого не хотела знать. А мне хотелось побегать. Да и общественная жизнь деревни тоже давала себя знать.

В 1921 году мы переехали в отчий дом. Бабка Евдокия уехала из своего большого дома в маленькую избушку своей сестры после ее смерти. Теперь у нас свой дом. Не надо снимать у односельчан и быть голодранцами без дома.
Красная Армия, проходя через деревню, выделила отцу "выбракованного" коня. Конь верховой, командирский, но все же конь. Привезти дров, вспахать поле, привезти сена, на все нужен конь. Николай был в восторге. Он лихо брал вожжи и вылетал со двора на Ветерке. Я прижимался к полотнищу ворот, всегда боялся, что он меня собъет оглоблей или телегой. (Открывать ворота двора была моя обязанность.)
В Волисполкоме многосемейным помогали чем могли. Выделяли картошку и даже мясо (конину). помнб, папа привез со Мшинской целую конскую ногу даже с подковой. За двором на колоде он ее разрубал. Мы с нетерпением ждали разделки. Мама варила, жарила, тушила конину. Надо сказать, что мясо коня вкусное, щи из щавеля или крапивы - объедение, а жаркое - вкуснятина.

Поскольку мы были уже крестьянами, то нам выделили надел земли: полторы души пахоты 1 3/8 десятины, покос 1 1/2 десятины. Уездный "Комбед" выделил нам лошадь (военная, в ночной пастьбе напоролась на кол в попытке перепрыгнуть изгородь), корову мы купили у соседей (Кадыковых), завели пару овец, десяток кур и горластого, цветастого петушка. Пашня распределялась в трех местах (трехполка) - полоски шириной 3-4 сажени и длиной 15-20 саженей.