Мемуары 6. 1916 год. Переезд на Екатерининский канал. Конка и трамвай. Военный госпиталь.

[john5r]

В том же 1916 году Вера Николаевна Крачковская нашла маме место "швейцарихой" внутреннего флигеля в доме баронессы Исскуль-Гильденбанд, на Екатерининском канале (теперь кан. Грибоедова) дом №156. В огромном семиэтажном здании серого камня с колоннами с третьего до шестого этажа - стиля "модерн" размещался госпиталь для раненых офицеров и георгиевских кавалеров из рядовых.
Начальница госпиталя баронесса: Высокая, дородная, с крупным бюстом и турнюром, с дорогим лорнетом... фон Исскуль и т.п. немка - близкая к царскому двору.
Сестрами милосердия (теперь медсестры) работали аристократические дамы. Идеальная чистота, идеальный порядок. Нянечки, уборщицы ходили незаметно, неслышно и старались начальству на глаза не попадаться.

Мой старший брат Николай на фронте. Второй брат Михаил был устроен мальчиком-лифтером. Подать лифт "на вызов", открыть дверь, закрыть и сопровождать до нужного этажа и не отлучаться из лифта. Кабина лифта отделана красным деревом, бархатом и в зеркалах. Мягкие диваны, как в купе ж/д вагона. Вначале я завидовал Мише, но, видя, как он ездит по этажам и не может выходить из лифта до смены, понял, что эта красота требует большого труда. Михаил приходил домой усталый, плохо ел и сразу ложился спать. Он уверял, что и во сне все время падает с высоты, т.е. ездит в кабине лифта. Виктор - гимназист. Сережа малыш. Я - ни то, ни другое. Гимназия Виктора располагалась напротив госпиталя, на другой стороне канала. Виктор по-прежнему считался моим наставником и поэтому разрешал мне сопровождать его до гимназии, а иногда и приносить ему что-нибудь на обед.
Дорога в гимназию шла по панели набережной Екатерининского канала, где свободные большие ребята ловили плавающие поленья дров с помощью веревки с грузилом, в который вбит острый гвоздь. Ловко брошенное грузило впивалось гвоздем в полено или доску и можно тащить на берег. Выловленные дрова можно продать или принести домой для отопления. Интересно... но мы торопились в гимназию. Дальше переходили через Аларчин мост и опять по набережной канала (гимназия почти против нашего госпиталя, на другой стороне). Виктор шел учиться, а я наблюдал жизнь городских улиц. В шесть лет, в те времена - человек самостоятельный и не пропадет. Не должен пропасть!
Почти под окнами гимназии находилась конечная остановка, интересного городского транспорта: "конка". "конка2 это помесь трамвая с дилижансом. Вагон как трамвайный, движется по рельсам, но без электричества см лошадиной тягой. Конка - это двухэтажный вагон синего цвета (других цветов я не видал). С открытыми площадками с застекленным салоном, вдоль окон вагона сплошные скамейки. Винтовая лестница на второй этаж - "империал" - площадка на крыше вагона, огражденная перилами. Скамейки вдоль перил. Крыши нет. В дождь приходится мокнуть, но зато дешевле: на верху, на империале - 3 коп., а в салоне 5 коп - есть над чем подумать!
Можно платить марками с портретами царей, а можно и монетами. Марки 3-4-5 коп. шли как зарплата, целыми листами с дорожками, чтобы можно отрывать поштучно или сколько надо на оплату. Вагон конки тащили две старые лошади. К хомутам прикреплены постромки с вальками, которые крюком цеплялись к вагону. Вагон не поворачивался (рельсового кольца не было), а для обратного хода перепрягали коней на другой конец вагона. Задняя площадка становилась передней. Вожатый правил конями, он же был и кондуктором. Через плечо большая сумка для денег. На груди рулончики разноцветных билетов.
Старик-вожатый относился ко мне положительно. Он уже приметил меня, что провожаю брата в гимназию. Разговорились, как обычно старик с ребенком, познакомились. Он разрешал мне, пока "тягло" (лошади) отдыхали (и если сено из сетки, подвешенной у их ног), покрутить штурвал тормоза или, что еще интереснее, забраться по винтовой ажурной лестнице на "Империал". НУ! Какой мальчишка не пожелает такого счастья?
С верхотуры "Империала" (название-то какое) видна вся улица, "весь город" и канал. Это блаженство длилось 10-12 минут. Я с сожалением слезал. Благодарил "дедушку" и, взглядом проводив отъезжающую конку, брел к дому. Многие ребята умудрялись тайком прицепиться сзади на колбасу. Колбаса - это приспособление для сцепки вагонов, вагон конки мог прицепиться к такому же вагону. У трамваев всегда есть колбаса, на них всегда ехали зайцы, за ними гонялись лихие городовые. Но это за мальчишками. А в часы разъездов на работу и с работы на колбасе ездили и взрослые (не все могут попасть в вагон). Но них городовые не обращали внимания. Еще у трамвая, перед площадкой, всегда находилась заградительная сетка - площадка, висевшая над рельсами сантиметров 10-15, чтобы подхватить зазевавшегося пешехода, перебегающего путь трамваю. Это спасало человека от попадания под вагон. У современных трамваев таких сеток нет. А жаль!
Колбасы нет. Такого удовольствия тоже нет. Прыгать с трамвая теперь нельзя, двери сами закрываются. Нет и еще одной достопримечательности - трамвайного неразборчиво. Нет стрелочника. На разъездах, развилках улиц, на складном стульчике, под огромным (топографическим) зонтом сидит старенькая тетя (или дядя) с железным ломом и переводит стрелки рельс нужного маршрута. Вечером у стрелочника горел фонарь и он сигналил красным или зеленым светом переведена стрелка или нет.
Я был более или менее свободным членом семейства Гребнёвых и при примерном поведении (так у нас положено) мог ходить по этажам госпиталя. Заходить в палаты, разговаривать с ранеными, с сестрами. Можно было прокатиться на лифте вместе с Мишей. госпиталь был пропитан особыми запахами: натертых полов, лекарств, эфира, когда идешь мимо операционной. Со страхом сторонишься от коляски-носилок с лежачим, неподвижным человеком после операции.
Аристократические сестры милосердия ко мне относились более чем благосклонно. Я был для них развлечением. Угощали конфетами, дарили книжки, читали мне сказки. От них я узнал о приключениях деревянного мальчика - Буратино и про Стёпку-растрепку. Но я лучше чувствовал себя среди солдат - георгиевских кавалеров. Вероятно, напоминал им своих сыновей. В нашей семье баловства, тем паче, хулиганства, не водилось. Вероятно, в многодетных семействах поведение детей лучше!
Почти каждый день привозили раненых. Оформляли их прием кастелянша и ее помощник, вахтер дядя Яша. Дядя Яша был особенным человеком. могучего телосложения, крупная голова, большие, сильные руки, но короткие ноги. Нет коленей. Ноги не сгибались. Я, малыш, стоя рядом, был одного роста. Поскольку дядя Яша был помощником кастелянши (очень важной, чопорной дамы), в его задачу входило получать по описи имущество поступившего в госпиталь раненого. Он разрешал присутствовать и я помогал откладывать на столике мелкие вещицы: ножи, часы, иконки (очень много иконок), брошки, кольца и другие ценности и реликвии, дорогие для сердца солдата.
Потом все пересчитывалось, переписывалось и сдавалось с особый холщовый мешок. Вешалась бирка с №.. Фамилия вносилась в реестровый журнал.
Дядя Яша был сердечный человек. Он со всеми был по хорошему. Если безнадежно раненый закатывал от боли или внутреннего состояния истерику при оформлении, только дядя Яша мог своим мягким, басоватым голосом и ласковыми руками успокоить человека. Дядю Яшу я встречал еще не раз уже в 1929-30 гг. на кинофабрике Союзкино (теперь Ленфильм). Он снимался как актер-натурщик в детективных фильмах из-за своего уродства - коротких ног. Большая роль у него была в фильме "чертово колесо" (режиссеры Г. Козинцев и Л. Трауберг). Вспомнили как, он в 1916 году говорил мне, обняв за плечи - Вова, как ты вырос! - а моя голова доставала его виска. Тесен мир, друзья!
В вещах солдат было много интересных вещичек, самоделок. Множество различных плетеных колец, перстней, браслетов, кошельков из конского волоса, с нанизанным на волос бисером. В те времена все увлекались плетением и вышиванием бисером. А солдаты, чтобы забыться в окопах, блиндажах, тоже научились плести перстни, кошельки, нанизывая на конский (из хвоста лошади) волос разноцветный бисер.
Мы тоже часто незаметно дергали волосы из хвоста ломовых лошадей, на которых привозили в госпиталь продукты и увозили отходы на свиноферму госпиталя.
Но больше всего было иконок - медные, серебряные, из кости, деревянные, покрытые лаком, выжженные иголками, иконки с бисером, жемчугом. Множество ликов Святых Никол, Марий и других. Если бы все иконки, полученные от раненых за день приема разложить по полу приемной, то, вероятно, весь пол был бы покрыт святыми разных рангов. Каждый день двор госпиталя заполнялся санитарными машинами - это был знаменитые итальянские "Фиаты". Все свободные люди выходили встречать, помогать принимать, узнавать кто откуда, кто офицер, кто кавалер-солдат?
В свободные от завоза раненых дни, на дворе горели костры. В больших котлах топили вар, мешали его с песком, готовили асфальт и заливали бывшие клумбы. Надо было готовить площадь для самых тяжелых машин. Это тоже интересно: был горячий, жидкий вар, а через несколько часов по залитому этим варом двору можно бегать и даже ездить на машинах. На третьем дворе, где были загоны с гусями, там тоже жгли костры. Грели котлы. Там лудили кухонные котлы. Было интересно собирать остатки расплесканного олова в виде курьезных, плоских "серебряных" фигурок.
Кругом кипела жизнь.
но тяжелые времена война и на нас, ребят, влияла. Мы утихомирились. Меньше шумели. Меньше играли в казака Кузьму Крючкова. Наступал голод. По улицам шли под конвоем группа солдат и штатских. Прохожие относились к ним по-разному: "дезертиры", "продались немцам", а кто сочувственно. Это было на исходе 1916 года. Мы тоже стали понимать, что война это ой, ой как плохо! Настали тяжелые времена. Увеличились очереди в лавках. Очереди занимали с вечера. На у нас было еще терпимо. Мама, как швейцариха, да еще и на хорошем счету у администрации. Ни в чем предосудительном не замечена. Старательна. Ребята: смирные, воспитанные. Всегда чистые. и маме разрешали брать на кухне офицерского стола картофельную шелуху и кофейную гущу. Мама из этого умела приготовить вкуснятину - лепешки и оладьи на касторовом масле (в обиходе - на касторке). Мама категорически запрещала нам толкаться у кухни госпиталя. Не дай Бог! Попрошайничать начнете? Срам-то какой!
Но иногда дядя Яша брал меня с собой и подкармливал какой-нибудь кашей или вкуснейшим картофельным пюре. Однажды, только начал обедать с дядей Яшей, как прибежал санитар с вызовом незаменимого дяди Яши на обработку новой партии раненых. Я остался один с миской, полной чудесного картофельного пюре. Я решил уйти, захватив миску с "яством". Спускаясь со второго этажа, услыхал строгий голос мамы, допрашивающей брата Виктора: "Где Вовка? Опять в столовой?"
Я почувствовал себя виноватым и, что надвигается гроза. Что делать? Обратно в столовую? На кухню?.. Ничего умного не придумал и почему-то оставил миску с обаятельным пюре под свободной кроватью (!) в проходной комнате около столовой. Явился домой. В углу все же пришлось отстоять. Кончилось это совсем плохо. Проходная комната у столовой была первая от лестницы, которую мама так же убирала при общей уборке лестничных площадок... и конечно, нашла миску с пюре. Мне доказали, что я "преступник". Последовало наказание - сидеть дома два дня! Дядя Яша был удивлен, что долго его не навещаю и не помогаю оформлять поступавших раненых. Потом я все же ему рассказал о своем "преступлении". Он сказал: бывает!
Жизнь окружавших меня шла своим чередом. Война увеличила людские потери. Многие раненые умирали после операции. Были похороны с оркестром, были и скромные, торопливые (!). Эти мрачные события затрагивали душевное состояние не только "жильцов" палат госпиталя, но и нас - больших и малых.