Мемуары 3. Михайловский дворец. Трамваи. Двор.

[john5r]

За садом, в глубине площади, за красивой, нет!, изумительно-прекрасной художественной решеткой высился лучезарный, с колоннами, волшебный дом. Вход на широкой лестнице охраняли огромные львы с разинутой пастью, держащие лапой чугунный шар. Зачем лев держит лапой шар - повзрослев, выяснил: эти львы - сторожевые. а чтобы сторож не отвлекся или не заснул, он должен удерживать лапой чугунный шар. Вот ведь как! Раз сторож, хотя и лев, держи шар. Таких львов в Петербурге много. Красивый дом - это Дворец-музей Александра IIIго (теперь Государственный Русский музей).


Мама иногда помогала коменданту музея мыть, убирать, чистить - коридоры, лестницы и т.п. За хорошее поведения мы: Николай, Михаил, Виктор и я были допускаемые в залы музея. До сих пор я люблю посещать этот волшебный дом и, вероятно, никогда не перестану любить. Крепко держась за руку моего основного наставника - брата Виктора, с трепетом ходили по залам. Очарованный, разглядывал огромные полотна в золотых рамах. С тревогой смотрел на "Разрушение Помпеи", с состраданием смотрел на полотно, где так живо изображено покушение на убийство гугенотки, матери маленьких детей. Я часто просил Виктора вернуться обратно в тот зал. И с радостью убеждался, что женщина и ее дети еще живы.
Интересно сотворена человеческая память - то, что было полвека назад, при малых летах, запоминается, а теперь забывается случай или образ, то, что видел месяц или неделю тому назад.
Русский музей затронул мою душу, я до сих пор люблю рассматривать картины, картинки. Читая книги, представляю прочитанное образно. Будучи уже киносценаристом, кинорежиссером, при сборе материала для моего фильма, я прежде всего делаю карандашный набросок виденного, а потому уже дома или в кабинете на студии обрабатываю литературно. Рассматривая картины больших художников: Левитана, Васильева, Шишкина, Брюллова, Репина и других, я не думал, что через 35 лет мне придется снимать цветной фильм о живописи И.И. Шишкина и я мог в выходные дни музея при киносъемке близёхонько рассматривать технику великих мастеров. Но так как с малых лет я был приучен не трогать руками произведения искусства, то и теперь благоговейно и осторожно проводил киносъемки и в залах, и в запасниках музеев (Москвы, Киева, Одессы, Кишинева и др.). А тогда мне было радостно, я даже гордился тем, что в залах Русского музея были картины художника И.А. Крачковского - мужа мамы-крестной, это "Весна в Крыму" и "Сенокос". Они и сейчас висят в зале музея рядом с полотнами Левитана.
Перед Русским музеем раскинулся внутренний тихий садик с ароматом жасмина и кустов сирени. Вообще Михайловская площадь это самое тихое место в Петербурге.
Лето. Солнечный день. Запах цветов, деревьев и особый дёготный запах торцовой мостовой. Вся площадь вокруг сада покрыта торцом (шестигранные деревянные чурки, пропитанные дегтем). Мягкий топот конских копыт проезжавших легковых извозчиков подчеркивал тишину и зной солнечного дня. И лишь мелодичные звонки трамваев, объезжающих по кольцу сад, ненадолго нарушали тишину. после чего она казалась еще плотнее.
Трамваи. Аккуратные вагончики. Цветные сигнальные огни. И... разноцветные билеты. Все мальчишки любили собирать трамвайные билеты. Цена билетов была разная: 3 коп., 5 коп., 7 коп., 10 коп. Весь путь трамвая разбит на станции, а каждая станция имели свой цветной билетик: белые, желтые, красные, зеленые и фиолетовые. Глаза разбегаются. Дома мама часть выкидывала в плиту. Но коллекция росла (росли очередные собиратели). К сожалению, жизненные перетурбации не дали сохранить коллекции билетов старших братьев и мои. Теперь такие билеты можно видеть лишь в музее городского транспорта. Да есть ли они там?
Семья Гребнёвых была дружная. Вечерами все собирались за большим столом в нашей большой кухне. Гимназисты делали уроки: кто вслух, кто про себя. Поневоле и я усваивал их предметы, что впоследствии отразилось на моем продвижении по ступеням школы. Уроки окончены. Книжки, учебники уложены в ранцы. До укладывания спать есть еще время и тут наступала папина очередь читать вслух. Он любил читать очерки и рассказы из книг или журналов, читал стихотворения Некрасова, Пушкина, Лермонтова. Тут уж мы все были одно внимание. Мама что-нибудь штопала, вязала, а мы зачарованно слушали злоключения Ваньки Жукова, опасности благородного Дубровского, отрывки из "Евгения Онегина". Позже уже в школе неожиданно я услышал знакомые слова: "Мальчишек радостные народ коньками звонко режут лед". Как хорошо запоминается слышанное в детстве - на слух.
Но были и другие чтения: старший брат запоем читал копеечные выпуски про сыщиков (Шерлок Холмс, Нат Пинкертон, Ник Картер (более благородный, чем нынешний президент США)). Этим болели и болеют все мальчишки всех поколений.
Папа покупал еженедельные выпуски от какой-то газеты (не помню какой). Толстые журналы с романом Раскатова "Антон Кречет". Папа читал проникновенно и мы все переживали судьбу смелого, благородного разбойника Антона Кречета, за его друзей: добродушного Риго и мальчугана, его невесту Нину, генеральскую дочь, полюбившую благородного разбойника. С увлечением следили за поступками Антона Кречета на фронте, в войне с японцами. Следили за поведением щупленького, очкастого японского офицера Кино (позже, спустя десять лет это короткое слово "кино" стало сопутствовать мне более пятидесяти лет, только с другим ударением. Я стал киноработником - киномехаником, кинорежиссером, киносценаристом). "Антона Кречета" читали всюду. В саду, на дворе можно было слышать разговоры: то о "милом" разбойнике, то об "изверге", соблазнившем генеральскую дочь. Мы же все были на стороне Антона. Так раскрывался передо мною мир окружающей жизни, мир фантастики, искусства и человеческого общения.
Поскольку я был свободен от обязательного учения и не все домашние поручения мне задавали, то я мог свободно наблюдать жизнь нашего двора, нашей улицы не только из окна, меня выпускали одного и на двор. Мне уже пошел четвертый год. Человек в эти лета полусамостоятельный (по тем временам). Кругом так много интересного. Наступает весна. Раскрываются окна. Я помню: старший брат декламировал:
"Выставляется первая рама,
В комнату шум ворвался:
И благовест ближнего храма,
И говор народа,
И шум колеса..."
Замечательно сказал поэт! Здорово! Образно!
Утром по очереди выли заводские гудки (у нас они слышались не так зычно - заводы от нашего дома далеко). Трезвонили колокола Казанского собора, "Храма на крови", тренькали костелы "Петершуле", "Анненшуле". Утренняя симфония большого города поднимала петербуржцев. Но вот во дворе появились близкие звуки - это заиграла шарманка. Полились заунывные пискливые мелодии. Дяденька крутит ручку ящика, установленного по подставке - колышке. Ящик покрыт ковриком с бахромой. И льется мелодия... "Маруся отравилась, в больницу увезли...". Иногда у шарманщика на плече сидит попугай. Он вытаскивает на счастье билетики желающим узнать свою судьбу. Через форточки сердобольные слушатели кидают завернутые в газету или бумажку деньги. Копейки, но это заработок бродячему музыканту. Все! Больше не кидают "пакетики". И музыкант снимает шляпу, кланяется на все стороны двора и идет в следующий двор (в нашем доме было три). Наступила тишина. Нет - слышен новый звук: "халат, халат!" тягуче кричит старьевщик-татарин (князь). Он скупает разное тряпьё, хлам, который людям оказался не нужен или заставляют обстоятельства продать подешевле, не бегая на барахолку (были такие рынки на Обводном канале и в других местах города). Халат! Халат! это что-то вроде сбора утиля, только ежедневно и без хлопот и очередей. Тут же - лишь спустившись во двор, можно сговориться с "Князем" или пригласить его на квартиру, где он осмотрит товар, оценит и купит. Просто и быстро. Таких торговцев-скупщиков назхывали просто "Князь", вероятно, от того, что у татар почти все князьки. Так же кричали: "Костей тряпок! Коооостей - тряяпоок!"
Иногда концерты продолжаются. Громко-тягуче кричит мастеровой - "Лууудить-паять! Луудить-пааяять! Посуду луудить!" Это очень интересно. Тут же во дворе ловко разжегши примус или паяльную лампу чумазый, бородатый лудильщик превратит старую ржавую медную кастрюлю в серебряную новенькую игрушку. Хозяйка довольна - быстро и недорого. Не отходя от дома. Было еще одно изумительное зрелище: "Точить ножиии ножнииицы!" Этот голос часто заставлял меня умолять маму, а если ее не было дома, то брата Виктора. Виктор оставался за "воспитателя" или, как теперь говорят, "наставника". Он отвечал за меня и решал, отпустить ли меня во двор смотреть, как точат ножи-ножницы (он, правда и сам с удовольствием любовался лавиной огненных искр из-под ножа).
У человека в смешном картузе (с подушечкой), в кожаном фартуке, за плечами громоздилось интересное сооружение из палок, колеса, колесиков и ремней - это педальный точильный станок. Заметив приоткрытую форточку на этаже, точильщик снимал с плеча станок и ждал. Люди выносили ножи, ножницы. Точильщик лихо расправлял плечи. Взял нож или ножницы, определил, что надо делать и... сноп огненных искр сыплется из ножа, а не страшно, искры быстро гаснут. Но зрелище красивое. Лицо точильщика радостное. Надо сказать, все мастеровые, заходившие во дворы, были приветливы, доброжелательные. Хотя часто их лица были болезненно-усталые. Вероятно так надо. Иначе нет заработка. Это огненное зрелище можно смотреть без конца. Но вот все переточено. Заказов больше нет. Улыбка исчезла и усталый человек, закинув станок на плечо, уходит со двора.