![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Мемуары 37. СМЕРШ. Большой дом.
Майор принимал нас поодиночке. Первый вопрос после пароля – фамилия? Вёнберг Виктор Васильевич. Нет, фамилию – настоящую. Гребнёв Виктор Васильевич – командир спецгруппы. Следующий: фамилия? – Грибов Владимир. Нет! Нет! Настоящую? Гребнёв!!! И третий партизан тоже Гребнёв Леонид Васильевич. А не Савинов. (пароль «мы из Луги 33 два ноля»).
Все правильно. Пароль точный. Удивлен майор и обрадован. Родные братья – разведчики КРО. Дал указания – выделить землянку. Обеспечить медициной – врачом, едой и отдыхать. А Ленинград подскажет, что будем делать дальше. Вернули оружие. Выделили землянку. Прибыл врач. Отнял от нас принесенные солдатами бобы с мясом. Приказал дать чай и сухари! Осмотрел нас, ощупал: «после чая – отдыхать!» Оставил какие-то таблетки – по-моему что-то вроде стрептоцида.
Потом мы поняли, что зря обиделись на врача, что он не дал нам съесть бобов с мясом. Могла быть катастрофа вроде заворота кишок – мы же были голодные уже более трех суток ничего не ели. Спать… Но сон не приходил. Появился страх за наши семьи, за наших милых, дорогих, любимых: жены, дети, отец, мама. Как-то они там? В блокадном Ленинграде. «Солдатская почта» сообщила нам, что Ленинград бомбят каждую ночь и обстреливают из орудий каждый день. Но Ленинград держится.
Не спится… Чистим оружие.
Отдельно отложили наши гранаты, которые мы берегли для себя. Но к счастью, все обошлось, и гранаты потом отдали войсковым разведчикам. Пригодятся! Но вдруг! …опять «вдруг». Громкий писклявый полудетский голос с явным оттенком командира-офицера: «Где арестованные?!» Это оказывается мы арестованные. Братья Гребнёвы ни больше, ни меньше как арестованные. Этот командно-детский голос принадлежал молодому лейтенанту, представителю СМЕРШа, но, вероятно, более отдаленному от передовой. Молодой СМЕРШ выглядел миниатюрным юнкером 1916 года (я таких видел в Петрограде). Очень аккуратненький. Фуражечка малюсенькая, как у эстонских студентов.
Этот решительный «СМЕРШ» начал с того, что запретил солдатам близко находиться к арестованным или «задержанным». Никто кроме него не должен с нами разговаривать. На замечания, что мы не арестованные, что майор – представитель СМЕРШа показания получил… юный «СМЕРШ» знать ничего не хочет. «Майор!... майор живет еще опытом гражданской войны. Теперь другое время. Бдительность и еще раз бдительность. Подумаешь – братья! Нашлись братья!» Кто-то бросил реплику: «Вам бы, товарищ лейтенант, только «шлепать». «Да! Да, товарищи!», с пафосом сказал юный страж государства: «Мы должны быть бдительными. И лучше перешлепать, чем недошлепать! Попробуйте мне доказать, что вы перешли фронт здесь. Здесь перейти нельзя. Здесь все закрыто минами!» Все ясно. Отдыха не будет. Бдительному лейтенанту не докажешь. Надолго ли эта морока. Вероятно, «дошлепает». Но время летит. Слухи идут. На слухи прибежал небритый, усатый, в замазанной шинели капитан. Это начальник войсковой разведки. Первый вопрос (несмотря на строгий предупреждающий жест молодого СМЕРШа): «ребята? Вы здесь прошли? Покажите тропинку?» Пошли… Юнкер СМЕРШа нашел выход. Приосанился. Приказал выделить конвой и мы пошли на «нашу» тропинку.
Шли гуськом. Наша тропа четкая одна линия. Трава выше пояса. Ночью мы на это не обратили внимания. Вдруг наш молодой СМЕРШ кричит: «Всем стоять на месте! С тропы не сходить! Развернуться, идти обратно! Рядом мины!» Действительно, можно рассмотреть в густой траве железяки и провода. Все спуталось с травами. Конечно, это минное поле на нашей стороне. Капитан пропустил нас, а сам со своими разведчиками продолжал обследование «нашей» тропинки. Для разведки это находка. Вернулись в часть. Войсковые разведчики с большим энтузиазмом клянутся Родине, клянутся Сталину, что и они пройдут, как эти ребята из Ленинграда. «Мы выполним задание» и прочее, и прочее…
У меня заныл затылок, что-то стало лихорадочно всего трясти. Облокотился на молчуна командира – брата Виктора… а он тоже в лихорадке. Посмотрел на Леонида, на его трясущиеся руки, пытающиеся свернуть цигарку. Испугались? Да, но потом. Значит страх нападает тогда, когда есть время рассмотреть и подумать.
Капитан – начальник войсковой разведки дотошно разбирал прифронтовой участок на карте. Жадно впитывал наши сведения. (Как пригодились мои знания военного кинорежиссера учебных фильмов!) Мы рассказали все, что запомнили из виденного и даже сделали зарисовки плана кладбища и его окружения. Мы сидели в землянке, мечтали попасть домой. А может быть, получим новое задание. Нет, домой. Надо и в Ленинграде доложить об «Эдельвейсе» Румянцева.
Вечером, за линией фронта, за насыпью железной дороги (наполовину срезанной со стороны противника там была устроена проездная дорога) что-то загудело вроде прохода дрезины и фашисты дали орудийный залп.
И на этот один орудийный залп противника наша артиллерия ответила шквалом огня. Пушка или пушки противника замолкли. Вероятно, удалось подавить или разрушить узкоколейку блуждающих орудий. Утром на нашей стороне отдых. Слышны переборы гармошки. Вероятно, наша «разведка» помогла. Нас обступили бойцы. Теребили вопросами – о населении в оккупированной местности, о немцах, о Ленинграде. Они тоже знали о геббельсовской пропаганде, что в Ленинграде эпидемии, голод, большие разрушения. Считай, что Ленинграда уже нет! Наш рассказ о Ленинграде, о Ленинградцах для солдат как валидол или валерьянка.
У нас было время просмотреть наш путь от Сорочкино до участка фронта – Спасской полести. Вот так можно коротко описать наш путь. Выбросили нас в урочище Кобыляк, что недалеко от поста Муравейно (на реке Луга) и деревни Бежаны. Через болота и леса по реке Кемка дошли до деревни Сорочкино. Провал, стычка с жандармами. Пеший ход от Сорочкино до Мшинской (Варшавская ж.-д.). Через железную дорогу Ленинград-Псков, мимо деревни Луги, по заболоченной прибрежной части озера Вялье до впадения в него реки Зверинки. Мимо поселка Зверино на небольшой видимости полустанка Чаща. Обошли Кремнёво через Мочалище, через Тесовское болото. Обошли озеро Липово, пересекли железную дорогу левее Глухой Корести. Форсировали речку Корест правее поселка Ольховка (сделали петли, чтобы избежать встречи с группой полицаев). Затем через болото Грядовский Мох вышли к Спасской Полисти. Здесь была самая для нас близкая линия фронта.
Наконец пришло решение Ленинграда. Нас направить в Малую Вишеру, т.е. туда, откуда нас выбрасывали. Наконец-то мы можем ходить по дорогам, не таясь. Но ноги что-то не слушаются, задевают за все, попавшееся под ноги. Мы идем, как какие-то колченогие существа. После долгих переходов пришли в Малую Вишеру. Явились в дом, где мы проживали до отлета уже ночь. Но наше командование поспешно прибыло, чтобы убедиться, что это мы. Мы живы и невредимы! Но невредимы лишь частично – я был ранен осколком гранаты в грудь. Браться меня перевязали, обмазав рану спелой клюквой, затянули бинтом. В азарте схватки нервы напрядены, поэтому я не расслабился, а сразу же пошел с братьями дальше. Главное, я жив, и, кажется, не инвалид. Начальство уже имело сведения, что у нас была большая стычка, и мы пропали. А тут – живы! Трое! На радостях, а может быть, по-фронтовому так принято – нам налили наркомовскую дозу водки. Что нам в тылу не полагалось! Виктор выпил залпом (удивительно – я знал, что Виктор не любит пить водку!). Я с Леонидом глотнули немного, закусив хлебом. Вдруг наш молчаливый командир группы Виктор «Вёнберг», он же Гребнёв, начал хохотать. Мы даже испугались. Врач успокоил нас. Это пройдет, это что-то вроде истерической разрядки. Надо уложить его спать. Без Виктора мы проговорили с нашими наставниками всю ночь. Вопросов было, как говорят, «мильён».
Через два дня с сопровождающим, но мы при оружии, нас направили в Ленинград. Каким-то путем через станцию Неболчи (она мне запомнилась своей несуразностью самого слова «Неболчи») прибыли в Кобону – на Ладогу. Опять буксиром через бушующую Ладогу, опять под обстрелом, прибыли на наш берег. Дальше поездом до Ленинграда на Финляндский вокзал… и сразу в Большой дом. Опять проверка, более строгая, когда мирно, когда с криком. Особенно доставалось от хромающего майора (нацмен, узбек или таджик). Ему достался командир нашей группы Виктор. Десять дней, каждую ночь допрос. Утром ведут в камеру. Но кровать в камере уже привинчена к стене. И днем можно сидеть на железном стуле и спать, облокотившись на стол.
На как-то только что после допроса пришел в камеру. Вдруг опять скрежет двери и приказ: «переодеться в свое белье». «Есть!» «Выходи!» И я обратил внимание, что конвоир не скомандовал: «Руки за спину». Что-то новое. Пошли через переходы с одного этажа на другой, вроде бы на седьмой этаж. В коридоре ковры? Так ведь это Большой дом, этаж КРО – вот дверь, где мы когда-то начинали свою деятельность. Да, это кабинет нашего начальника отдела КРО т. Сереброва… вот это да! Вошел в кабинет. Навстречу идет Серебров: «Васильич, где ты потерял свою великолепную гриву?!» Стало обидно: он ведь знает, где я потерял гриву, два дня только назад. Обнимают, целуют. «Молодцы, дельные документы и вовремя». Еще бы подольше допросов и можно было опоздать с отражением крупного налета челночной авиации 7 ноября 1942 года на наш блокадный Ленинград.
Мы молодцы! Вот как.
Наградили (иначе не скажешь) трехдневным пайком блокадного хлеба (750 грамм), двумя или тремя кусочками сахара и дали пакетик меланжа (яичный порошок). Очень любезно проводили из Большого дома и на машине развезли по домам братьев Гребнёвых.
Все правильно. Пароль точный. Удивлен майор и обрадован. Родные братья – разведчики КРО. Дал указания – выделить землянку. Обеспечить медициной – врачом, едой и отдыхать. А Ленинград подскажет, что будем делать дальше. Вернули оружие. Выделили землянку. Прибыл врач. Отнял от нас принесенные солдатами бобы с мясом. Приказал дать чай и сухари! Осмотрел нас, ощупал: «после чая – отдыхать!» Оставил какие-то таблетки – по-моему что-то вроде стрептоцида.
Потом мы поняли, что зря обиделись на врача, что он не дал нам съесть бобов с мясом. Могла быть катастрофа вроде заворота кишок – мы же были голодные уже более трех суток ничего не ели. Спать… Но сон не приходил. Появился страх за наши семьи, за наших милых, дорогих, любимых: жены, дети, отец, мама. Как-то они там? В блокадном Ленинграде. «Солдатская почта» сообщила нам, что Ленинград бомбят каждую ночь и обстреливают из орудий каждый день. Но Ленинград держится.
Не спится… Чистим оружие.
Отдельно отложили наши гранаты, которые мы берегли для себя. Но к счастью, все обошлось, и гранаты потом отдали войсковым разведчикам. Пригодятся! Но вдруг! …опять «вдруг». Громкий писклявый полудетский голос с явным оттенком командира-офицера: «Где арестованные?!» Это оказывается мы арестованные. Братья Гребнёвы ни больше, ни меньше как арестованные. Этот командно-детский голос принадлежал молодому лейтенанту, представителю СМЕРШа, но, вероятно, более отдаленному от передовой. Молодой СМЕРШ выглядел миниатюрным юнкером 1916 года (я таких видел в Петрограде). Очень аккуратненький. Фуражечка малюсенькая, как у эстонских студентов.
Этот решительный «СМЕРШ» начал с того, что запретил солдатам близко находиться к арестованным или «задержанным». Никто кроме него не должен с нами разговаривать. На замечания, что мы не арестованные, что майор – представитель СМЕРШа показания получил… юный «СМЕРШ» знать ничего не хочет. «Майор!... майор живет еще опытом гражданской войны. Теперь другое время. Бдительность и еще раз бдительность. Подумаешь – братья! Нашлись братья!» Кто-то бросил реплику: «Вам бы, товарищ лейтенант, только «шлепать». «Да! Да, товарищи!», с пафосом сказал юный страж государства: «Мы должны быть бдительными. И лучше перешлепать, чем недошлепать! Попробуйте мне доказать, что вы перешли фронт здесь. Здесь перейти нельзя. Здесь все закрыто минами!» Все ясно. Отдыха не будет. Бдительному лейтенанту не докажешь. Надолго ли эта морока. Вероятно, «дошлепает». Но время летит. Слухи идут. На слухи прибежал небритый, усатый, в замазанной шинели капитан. Это начальник войсковой разведки. Первый вопрос (несмотря на строгий предупреждающий жест молодого СМЕРШа): «ребята? Вы здесь прошли? Покажите тропинку?» Пошли… Юнкер СМЕРШа нашел выход. Приосанился. Приказал выделить конвой и мы пошли на «нашу» тропинку.
Шли гуськом. Наша тропа четкая одна линия. Трава выше пояса. Ночью мы на это не обратили внимания. Вдруг наш молодой СМЕРШ кричит: «Всем стоять на месте! С тропы не сходить! Развернуться, идти обратно! Рядом мины!» Действительно, можно рассмотреть в густой траве железяки и провода. Все спуталось с травами. Конечно, это минное поле на нашей стороне. Капитан пропустил нас, а сам со своими разведчиками продолжал обследование «нашей» тропинки. Для разведки это находка. Вернулись в часть. Войсковые разведчики с большим энтузиазмом клянутся Родине, клянутся Сталину, что и они пройдут, как эти ребята из Ленинграда. «Мы выполним задание» и прочее, и прочее…
У меня заныл затылок, что-то стало лихорадочно всего трясти. Облокотился на молчуна командира – брата Виктора… а он тоже в лихорадке. Посмотрел на Леонида, на его трясущиеся руки, пытающиеся свернуть цигарку. Испугались? Да, но потом. Значит страх нападает тогда, когда есть время рассмотреть и подумать.
Капитан – начальник войсковой разведки дотошно разбирал прифронтовой участок на карте. Жадно впитывал наши сведения. (Как пригодились мои знания военного кинорежиссера учебных фильмов!) Мы рассказали все, что запомнили из виденного и даже сделали зарисовки плана кладбища и его окружения. Мы сидели в землянке, мечтали попасть домой. А может быть, получим новое задание. Нет, домой. Надо и в Ленинграде доложить об «Эдельвейсе» Румянцева.
Вечером, за линией фронта, за насыпью железной дороги (наполовину срезанной со стороны противника там была устроена проездная дорога) что-то загудело вроде прохода дрезины и фашисты дали орудийный залп.
И на этот один орудийный залп противника наша артиллерия ответила шквалом огня. Пушка или пушки противника замолкли. Вероятно, удалось подавить или разрушить узкоколейку блуждающих орудий. Утром на нашей стороне отдых. Слышны переборы гармошки. Вероятно, наша «разведка» помогла. Нас обступили бойцы. Теребили вопросами – о населении в оккупированной местности, о немцах, о Ленинграде. Они тоже знали о геббельсовской пропаганде, что в Ленинграде эпидемии, голод, большие разрушения. Считай, что Ленинграда уже нет! Наш рассказ о Ленинграде, о Ленинградцах для солдат как валидол или валерьянка.
У нас было время просмотреть наш путь от Сорочкино до участка фронта – Спасской полести. Вот так можно коротко описать наш путь. Выбросили нас в урочище Кобыляк, что недалеко от поста Муравейно (на реке Луга) и деревни Бежаны. Через болота и леса по реке Кемка дошли до деревни Сорочкино. Провал, стычка с жандармами. Пеший ход от Сорочкино до Мшинской (Варшавская ж.-д.). Через железную дорогу Ленинград-Псков, мимо деревни Луги, по заболоченной прибрежной части озера Вялье до впадения в него реки Зверинки. Мимо поселка Зверино на небольшой видимости полустанка Чаща. Обошли Кремнёво через Мочалище, через Тесовское болото. Обошли озеро Липово, пересекли железную дорогу левее Глухой Корести. Форсировали речку Корест правее поселка Ольховка (сделали петли, чтобы избежать встречи с группой полицаев). Затем через болото Грядовский Мох вышли к Спасской Полисти. Здесь была самая для нас близкая линия фронта.
Наконец пришло решение Ленинграда. Нас направить в Малую Вишеру, т.е. туда, откуда нас выбрасывали. Наконец-то мы можем ходить по дорогам, не таясь. Но ноги что-то не слушаются, задевают за все, попавшееся под ноги. Мы идем, как какие-то колченогие существа. После долгих переходов пришли в Малую Вишеру. Явились в дом, где мы проживали до отлета уже ночь. Но наше командование поспешно прибыло, чтобы убедиться, что это мы. Мы живы и невредимы! Но невредимы лишь частично – я был ранен осколком гранаты в грудь. Браться меня перевязали, обмазав рану спелой клюквой, затянули бинтом. В азарте схватки нервы напрядены, поэтому я не расслабился, а сразу же пошел с братьями дальше. Главное, я жив, и, кажется, не инвалид. Начальство уже имело сведения, что у нас была большая стычка, и мы пропали. А тут – живы! Трое! На радостях, а может быть, по-фронтовому так принято – нам налили наркомовскую дозу водки. Что нам в тылу не полагалось! Виктор выпил залпом (удивительно – я знал, что Виктор не любит пить водку!). Я с Леонидом глотнули немного, закусив хлебом. Вдруг наш молчаливый командир группы Виктор «Вёнберг», он же Гребнёв, начал хохотать. Мы даже испугались. Врач успокоил нас. Это пройдет, это что-то вроде истерической разрядки. Надо уложить его спать. Без Виктора мы проговорили с нашими наставниками всю ночь. Вопросов было, как говорят, «мильён».
Через два дня с сопровождающим, но мы при оружии, нас направили в Ленинград. Каким-то путем через станцию Неболчи (она мне запомнилась своей несуразностью самого слова «Неболчи») прибыли в Кобону – на Ладогу. Опять буксиром через бушующую Ладогу, опять под обстрелом, прибыли на наш берег. Дальше поездом до Ленинграда на Финляндский вокзал… и сразу в Большой дом. Опять проверка, более строгая, когда мирно, когда с криком. Особенно доставалось от хромающего майора (нацмен, узбек или таджик). Ему достался командир нашей группы Виктор. Десять дней, каждую ночь допрос. Утром ведут в камеру. Но кровать в камере уже привинчена к стене. И днем можно сидеть на железном стуле и спать, облокотившись на стол.
На как-то только что после допроса пришел в камеру. Вдруг опять скрежет двери и приказ: «переодеться в свое белье». «Есть!» «Выходи!» И я обратил внимание, что конвоир не скомандовал: «Руки за спину». Что-то новое. Пошли через переходы с одного этажа на другой, вроде бы на седьмой этаж. В коридоре ковры? Так ведь это Большой дом, этаж КРО – вот дверь, где мы когда-то начинали свою деятельность. Да, это кабинет нашего начальника отдела КРО т. Сереброва… вот это да! Вошел в кабинет. Навстречу идет Серебров: «Васильич, где ты потерял свою великолепную гриву?!» Стало обидно: он ведь знает, где я потерял гриву, два дня только назад. Обнимают, целуют. «Молодцы, дельные документы и вовремя». Еще бы подольше допросов и можно было опоздать с отражением крупного налета челночной авиации 7 ноября 1942 года на наш блокадный Ленинград.
Мы молодцы! Вот как.
Наградили (иначе не скажешь) трехдневным пайком блокадного хлеба (750 грамм), двумя или тремя кусочками сахара и дали пакетик меланжа (яичный порошок). Очень любезно проводили из Большого дома и на машине развезли по домам братьев Гребнёвых.